Зато, за разговором уже и дошли. Земская больница, состоящая из двух зданий — старого и нового, неподалеку покойницкая. Раньше, как я слышал, она прямо в подвале больницы размещалась, но потом город расщедрился и отстроил отдельное здание.
Я толкнул дверь, она оказалась заперта изнутри. Странно. Обычно морг запирают лишь на ночь. Возможно, Федышинского уже и нет, но должен быть служитель. Или Михаил Терентьевич снова ведет философские беседы с бутылкой?
Постучал сначала кулаком, потом ногой. Наконец-то дверь открылась.
— И чё? — спросил Арсений вместо приветствия.
— Ничё, не горячо, — ответствовал я. — Впускай давай.
— Так чё, нету никого, — стоял на дороге Арсений.
— И чё, покойников тоже нет? — хмыкнул я.
— Не, покойники все на месте. Господ докторов нет. Ничё, все уехамши.
— А нам доктора не нужны, — сказал я, сдвигая служителя с дороги.
— А, актриску. Ну чё, это можно.
В покойницкой было темно, но мертвецам свет и не нужен. Арсений вытащил из своей каморки свечу, зажег ее. Стало светлее, но ненамного. По привычке уткнув нос в шарф, чтобы смягчить запахи, посмотрел на приказчика — не грохнулся бы тот в обморок. Но нет, ничего.
Подойдя к телу, лежавшему на столе, служитель спросил, хватаясь за простынь, укрывавшую тело несчастной женщины:
— Вам ее всю показывать?
— Всю не надо, только лицо.
Арсений осторожно снял ткань с лица.
— Ну вот, глядите.
Свеча не самое лучшее освещение, но даже в ее свете было видно, что женщина при жизни была красива.
— Она? — поинтересовался я у приказчика.
— Так точно, ваше благородие, она самая, — закивал тот. — Я родинку у нее запомнил на щеке. — Сережка у нее еще была длинная, она до самой родинки доставала.
Сережка? А ведь точно, была сережка. Даже две. Длинные, с камушками.
— Спасибо, — поблагодарил я приказчика. Потом спохватился. — Прости, уважаемый, но я даже имя и отчество твое не знаю.
— Так можно по имени, без отчества, — засмущался тот.
— Нет уж, давай-ка с отчеством.
— Иван Кузнецов я. Если с отчеством, так Иван Иванович.