— Только, кроме дурака или наивного, есть и другие слова.
Хотел сказать — шкурник, но не произнес. Оно и так подразумевалось Думал, что Федышинский обидится. Но нет, лекарь оказался более толстокожим, нежели я о нем думал.
— Знали бы вы, как меняется человек на войне. Или, напротив, коли он в мирную жизнь пришел, совсем другим становится. Видел я таких, кто в походах геройствовала, а как со службы пришел — так последней сволочью стал. Приятель мой — капитан Раевич, во главе отряда первым в Мангыт вошел, «георгия» получил, а потом, на постоялом дворе, старуху изнасиловал и убил.
— Дескать — зачем они мертвецу?
— А что, думаете, побрякушки в загробный мир вместе с нами пойдут? Читали, верно, про скифов, которые в могилы вождей оружие складывали, золото, а еще коней с женами. И где оно все теперь? Все здесь осталось, гробокопателям на радость.
Про скифов я мог бы поведать доктору гораздо больше, нежели он знает. Да и про «гробокопателей» мне лучше известно.
— Но вас-то к гробокопателям не причислишь, — хмыкнул я, потом спросил: — Старуху капитан изнасиловал и убил, так скорее всего — с ума Раевич сошел. Но это другой вопрос.
— Больше, — перебил меня Федышинский. — Не хвастаюсь, но разика в три побольше. Выслуга у меня полная, потому и пенсия целых двести пятьдесят рубликов. Да еще за кресты кое-что набегает. И как частнопрактикующий врач у меня почти столько же, а иной раз и больше, если куда-то в уезд вызывают, да господин исправник двадцать рублей платит.
— Ни хрена себе! — не удержался я.
— Пачкаться? — переспросил Федышинский. Налил себе еще одну рюмку, выпил ее в один глоток, потом сказал: — Я, Иван Александрович, сам на двадцать рублей в месяц живу. Как раз на те деньги, что полиция платит. Но мне самому хватает, да и на жидкость животворящую остается. Не хотите спросить — куда остальное уходит?
— Не хочу.