Самое странное, что никто из них абсолютно не интересовался поведением маньяка: дверь в салон микроавтобуса не была закрыта на замок, а руки Остапчука не были скованы. Казалось – беги. Но Поволжский Людоед успел оценить легкость, с которой странный щеголь вывел его из тщательно охраняемого института Сербского, и решил не рисковать.
«Уроды! – Остапчук постепенно наливался злобой. – Истуканы проклятые! Сколько можно просто молча сидеть?»
Они даже не курили. А на просьбу дать сигарету Емельян получил корректный отказ, сопровождаемый просьбой «воздержаться на некоторое время от демонстрации этой вредной привычки».
«Просто идиоты!»
Остапчук откинулся на спинку кресла, прикрыл глаза, но тут же снова распахнул их – дверца микроавтобуса открылась, и в салон, согнувшись почти пополам, проник еще один черноволосый мужчина в костюме. На его руках безмятежно спала белокурая девочка лет шести.
– Гы, – осклабился Остапчук. – Это для меня?
Пришелец молча закрыл за собой дверь, сел в ближайшее кресло и заботливо поправил на девочке сбившийся халатик.
– Все в порядке, Ортега? – поинтересовался щеголь.
– Да, комиссар.
– Замечательно.
Остапчук, не спуская глаз с девочки, заерзал.
– Какая сладкая, маленькая… неужто и впрямь для меня?
Черноволосые молчали. Оба длинные, оба темноглазые, оба в дорогих костюмах. Только тот, который «комиссар», – в белом и чуть повыше, а этот, с девчонкой, – в черном.
«Братья они, что ли?» – Емельян покосился на переднее сиденье.
Щеголя маньяк побаивался, но запах ребенка сводил с ума.
– Ты, покажи мне девку! Сними с нее халат, я ведь два месяца взаперти!
Без ответа.
– Ну, я тебе говорю! Телку покажи!"
"Тот, кого комиссар назвал Ортегой, поднял на Остапчука холодные черные глаза. Людоед слегка смутился. Ему приходилось видеть взгляды, переполненные ненавистью, страхом, злобой, но то, что Емельян прочитал в сумрачных глазах длинного, было гораздо хуже. Полное отсутствие эмоций, никакой агрессии и в то же время – огромная сила, еще ленивая, но уже слегка раздраженная неумным поведением маньяка.
А еще Остапчук подумал, что в этих глазах было очень мало человеческого. Можно сказать – не было совсем ничего человеческого.
– Чего пялишься?
Ортега продолжал молчать.
И смотреть.
– Чего пялишься, сказал! – В голосе Остапчука зазвучали панические нотки. Он был не в силах оторваться от пронзительно черных глаз. – Чего…
Тоскливый вой окутал салон микроавтобуса. Побелевший маньяк схватился за голову и вывалился из кресла.