В саду несколько кроликов резвились среди яблонь, увешанных плодами. Рядом на грядках возился огородник – выкапывал картофель; голова его скрывалась в ботве, наружу торчал лишь широкий зад, похожий на огромный черный гриб-поганку. На обширных окрестных полях налились колосья: созревший урожай дожидался жатвы. Хотя солнце взошло уже давно, линии пейзажа за окном чуть расплывались в легкой туманной дымке. Пастор вздохнул. Почему старому Гормли, деревенскому умельцу на все руки, вздумалось именно этим утром очистить сливную яму при пасторате?
– Один лишь человек мерзок[67], – задумчиво пробурчал преподобный Клапледи своему отражению в зеркале, пока брился в комнате с подветренной стороны.
Пришлось спешить: был уже одиннадцатый час. Накануне он работал допоздна, потому и проспал. Лицо, что смотрело на него из зеркала, всегда озадачивало пастора. Вот уже пятьдесят два года преподобный Этелред видел его перед собой изо дня в день во время бритья, корчил гримасы, медленно соскребая бритвой пену, но по-прежнему понятия не имел, что думают об этом лице другие.
Собственные снимки, сделанные на приходских пикниках и чаепитиях в саду, благотворительных распродажах, крикетных матчах и цветочных ярмарках, где пастор в окружении застенчивой паствы неизменно занимал почетное место в середине первого ряда, или более официальные портреты, появившиеся в местной прессе, когда он возглавил приход в Хилари, не говоря уже о фотографии в паспорте (там он походил на беглого преступника, переодетого священником), всегда приводили мистера Клапледи в замешательство.
Он изучил свое лицо в мельчайших подробностях и хорошо знал каждую черту. Высокий широкий лоб, гладко зачесанные наверх редкие темные волосы, глубоко запавшие, близко посаженные карие глаза под кустистыми черными бровями, тонкое лицо с восковой кожей да костлявый выступающий подбородок, синеватый из-за быстро растущей щетины и небрежного бритья. Рот крупный, с полными губами; нос прямой, правильной формы, безукоризненно симметричный и соразмерный, как тщательно выписанная цифра «четыре», с широкими ноздрями и розовато-сизым кончиком, верным признаком несварения желудка.
Этелред Клапледи мог бы перечислить все до единой приметы своей внешности и даже составить из них подобие портрета, нечто вроде мозаики, выложенной из отдельных кусочков, но, как ни странно, общая картина ни о чем ему не говорила. Каждое утро он с недоумением разглядывал в зеркале свое лицо, покрытое мыльной пеной для бритья.
