— Нет, ну мне они тоже больше нравятся в таком виде! — не стал я спорить. — Но теперь-то что? Иваныч, блин! У нас все работы на северном берегу реки встали из-за этого сраного нашествия!
— А если бы я с этим Мураямой поторговался, они бы не встали? — подняв бровь, не согласился Иваныч. — Вано, ну я тебя умоляю! Ты вон, сходи с беженцами пообщайся и узнай, чего эти подлецы творили. Среди них незамазанных кровью не осталось. Вон, даже переводчик, небось, успел неплохо покутить: на нём рубаха с чужого плеча.
"Мы остановились, отойдя от навеса шагов на десять. На севере, метрах в трёхстах, как раз появились японцы, вооружённые самомнением и всякими колюще-режущими предметами. С юга, со стороны брода, тут же показались наши с плохим настроением и огнестрелом.
А мэр тем временем, достав револьвер, хозяйственно вытряхнул из него гильзы в карман пиджака.
— Я за свою жизнь понял одну важную штуку… — заметил Кукушкин, глянув, как я откидываю барабан на своём револьвере. — Если тебя кто-то не любит, не надо пытаться ему понравиться. Надо самому перестать его любить! И мир сразу становится простым, понятным и — главное! — определённым. Не надо вечерами сидеть и убеждать себя в том, что твой недруг просто заблуждается.
Иваныч на секунду прервался: закончил перезаряжаться и вернул барабан на место. После чего закончил:
— Вот и пошёл он тогда к буям, эгоист хренов!
— Ты только больше от бедра не стреляй! — попросил я Кукушкина. — Результативность ужасная! Ты же не ковбой какой-нибудь…
— Ну, знаешь… Там, на переговорах, надо было как-то побыстрее! — хмыкнув, не смутился мэр.
Я вспомнил, как мы стреляли, и снова вынужден был согласиться с Иванычем. Мы пришли на переговоры вдвоём, а японцев было много — и все вооружены. Конечно, мы тоже вооружились. Для виду нацепили массивные топоры, а для надёжности — револьверы, скрыв их под одеждой. И, к нашему счастью, японцы их не заметили.
Наглость и самоуверенность противной (в нашем случае, очень противной) стороны, а также внезапность атаки сыграли нам на руку.