— Это свои, родные! При такой антисанитарии никакие вакцины не помогут: просто зараза будет мутировать быстрее. Помнишь, как заразились пленники работорговцев?
— Надеюсь, что Кукушкин скоро возьмётся за этот вопрос… — сказал я тихо себе под нос.
Но меня, наверно, не услышали. Во всяком случае, отвечать не стали. Каждому и так было, о чём подумать.
До ворот во внешний город мы добрались почти без приключений. И без дальнейших разговоров. Просто местами лучше было молчать, задержав дыхание, чем говорить и ощущать вонь всей носоглоткой.
Впрочем, город изменился не только в плане запахов.
В последнее время он стремительно превращался в большую бурлящую кастрюлю. А внутри этой кастрюли варилась сборная солянка из очень разных ингредиентов.
Если раньше Алтарное было вотчиной русских всех народностей, начиная от татар и славян и заканчивая тувинцами и эвенками, то теперь наше общество стало куда пестрее. А уж темнокожих жителей Африки, которых согнала с насиженных мест японская орда, и вовсе стало прямо до удивления много.
Большинство из них по-русски знали с десяток слов, из которых три были матерными, а остальные — такие, как «sputnik», «matrioshka» и «medved»' — просто неактуальными в наших условиях. И чтобы вся эта толпа инородцев начала хотя бы пытаться говорить по-нашему, моим землякам приходилось прилагать поистине русское упрямство.
Свободно говорящий на русском Хир-Си теперь казался не только подарком небес, но и основным элементом пропаганды в пользу русского языка.
По пути нам довелось наблюдать за тем, как это работает. Например, какой-то араб долго не мог понять, чего от него хочет русский парнишка (само собой, на русском), а потом и вовсе потерял покупателя.
Во внешнем городе, надо сказать, пришлых было ещё больше. Навесами забили все террасы, окружавшие скалу, на склонах которой примостилось Алтарное.
Но больше всего людей виднелось на внешнем периметре, за деревянным частоколом.