Поднимаю Веру на ноги, и она прячет лицо у меня на груди, продолжает извиняться.
Как ножом по сердцу.
Ожившие в памяти кошмары услужливо подсказывают, что даже после того, как я застукал собственную жену за изменой, она не раскаивалась также сильно, как сейчас эта полуголая женщина.
— Это ерунда, — говорю, пытаясь отодвинуться от нее.
Вера, как на зло, жмется ко мне еще сильнее.
— Ты злишься, я знаю, — всхлипывает она.
Ни черта ты не знаешь, Вера, хочется ответить резко, но если сорвусь, Вера примет это на свой счет.
Вера продолжает говорить о полотенцах, душе и холодной воде, а я в сердцах обзываю себя последними словами.
— Прости, не предупредил. Тут солнечные батареи. Их надо было заранее включить, чтобы вода нагрелась. Слишком спать хотел, не подумал…
Она шмыгает носом, и я чувствую, как она дрожит.
— Ты замерзла.
— Очень, — кивает она.
— Хватит извиняться. Это ерунда.
Вера заглядывает в глаза, явно ждет, что я добавлю что-нибудь еще. Например, что совсем не пользовался этой пробкой или что даже не знаю, как она тут оказалась.
Я молчу. Не хочу быть в ее глазах лучше, чем я есть на самом деле.
Убираю свои руки от нее.
— Марк?
Вера ловит меня за руку.
— Поцелуй меня.
Так резко оборачиваюсь, что чуть не падаю.
Она в моем доме. В одной футболке, ткань которой топорщат соски, и при этом дрожит, как осиновый лист.
Поцеловать ее.
И тогда я смогу раздеть ее. Стянуть с нее футболку, провести языком по этим соскам и избавить от трусиков, почувствовать на губах вкус, который свел с ума еще в такси.
От картинок перед глазами член в штанах дергается. И это не укрывается от Веры, которая прижимается к нему животом.
Я видел слишком много измен, чтобы сейчас позволить себе сорваться с тормозов. Как и рыжая Марианна в аэропорту, они точно знали, на что шли и почему. Их бесстыжие глаза раздевали и трахали меня даже откровенней многих мужских взглядов.