– Нет, – отрезала Мария Семеновна, – дорога скользкая, темно, еще, не дай бог, разобьешься, я потом себе не прощу, давай попьем чаю спокойно, ты небось и не поела как следует.
Директриса говорила категорическим тоном человека, привыкшего раздавать указания, за окном бушевала непогода, мороз ломал деревья, и Алена, поколебавшись, послушалась.
Если бы она уехала, то, скорей всего, была бы сейчас жива, но Шергина осталась и сделала тем самым первый шаг к своей гибели.
Мария Семеновна, болтливая, как все пожилые люди, принялась рассказывать Алене о своей работе.
– Наши девочки на самом деле несчастные существа, никому не нужные дети…
Потом на столе оказались горы фотоальбомов, и Дундукова принялась демонстрировать снимки."
"– Вот, смотри, выпуск семьдесят второго года, все хорошо устроены. Ляля Кичина поступила в мединститут, вот семьдесят шестой, тоже никто не пропал, семьдесят седьмой…
Палец старушки скользил по изображениям детских лиц.
– У нас практически не было рецидивов, девушки идут на работу, многие учатся дальше, женятся, рожают детей. Я столько раз была крестной матерью.
– Разве можно исправить преступника? – спросила Алена.
Мария Семеновна разозлилась:
– Они не уголовницы.
– Так ведь хорошего ребенка в специнтернат не отправят, – возразила Алена.
Очевидно, она наступила директрисе на больную мозоль, потому что Дундукова водрузила на нос очки и произнесла речь:
– Да, девочки оступились, украли, ограбили, даже убили, но они не виноваты.
Мария Семеновна перевела дух и продолжила:
– За все время работы я встретила только одну девочку, о которой могу сказать: она настоящая преступница.
Увидав снимок, Шергина постаралась сохранить спокойствие. Перед ней лежало фото той самой ее подруги, к которой переметнулся выгодный, богатый жених. На карточке она запечатлена юной, семнадцатилетней, но была отлично узнаваема.