На сына, на мужа, на своих родителей, на Тамару и на себя, что эта ярость, тщательно копившаяся и подавляемая, разрослась как на дрожжах и грозилась вылезти наружу.
- Ты специально показал фильм при всех?
- Специально, - Никита опустил лицо вниз, так что я больше не видела его бесстыдных глаз.
- Я могу узнать, зачем?
- Чтобы ты его точно бросила.
- Понятно, - всхлипнула я. – Значит, чтобы решиться на что-то, меня нужно публично окунуть лицом в навоз, верно? Унизить и растоптать.
- А что не так? – Никита вскинул выбритую голову и бросил на меня острый, отчаянный взгляд.
- Не высокого же ты обо мне мнения.
- Ну как есть, - ощерился сын. – Плавали, знаем. Отец тебя ни в грош не ставит, сидит на работе, пока ты везде за него отдуваешься, а ты делаешь вид, что все нормально и прячешься за своими шуточкам.
"- Все видели этот позор, - не глядя на Никиту, прохрипела я. В комнате стало холодно. Распахнутое окно больше не давало легким воздух, оно вымораживало меня изнутри, так, что скоро вместо бьющегося сердца останется кусок льда, как у Снежной Королевы.
- Я специально выбрал такой фильм, где его, - презрительно процедил Никита, - почти не видно.
- То есть нужно сказать тебе спасибо за заботу?! – Всплеснула я руками.
- Было бы неплохо.
- Спасибо, спасибо, сынок, что растоптал и унизил меня вместе со всеми остальными.
Я подскочила и бросилась к подоконнику, чтобы, наконец, закрыть, замуровать, забетонировать чертово окно! Нельзя больше в таком холоде! Если я останусь тут хоть ненадолго, то замерзну так, что никто и ничто больше не отогреет меня! Никогда!!!
- Я хотел, чтобы ты снова была свободной.
- Да тебе-то какая от этого радость, благодетель мой?!
- Потому что я тоже люблю! - От его крика, казалось, задрожали стекла в рамах. Никита встал и в два огромных шага догнал меня, а потом с грохотом закрыл оконный замок, с которым не могли справиться мои онемевшие пальцы.
- И кого же ты любишь? – прошептала я, и снова посмотрела на своего мальчика.