Я и сам так думаю. Возможно, всех у меня никогда и не будет.
— Это память о ней тебя мучит и наружу просится? Когда человек говорит, что не хочет о чем-то вспоминать, это обычно значит, что он только о том одном и думает.
— Может, и так. Она вся с мутью перемешана, я ничего почти не помню, кроме последнего — как огнем выжженного.
— Это она в тебя выстрелила — так ведь, Адам?
Губы Адама сжались, глаза потемнели.
— Не желаешь — не отвечай, — сказал Сэмюэл.
— Почему ж, отвечу, — сказал Адам. — Да, она.
— Хотела тебя убить?
— Над этим я думаю больше всего.
— Немало ты об этом думал, — сказал Сэмюэл."
"— Времени было достаточно.
— Для тебя — да. Потому что ты сам создал ее образ. Ты вряд ли хоть раз видел ее настоящую — только этот образ.
— Знать бы, кто она, что она, — задумчиво проговорил Адам. — Раньше мне и любопытно не было — и так было хорошо.
— А теперь любопытно?
Адам опустил глаза.
— Тут не любопытство. Хочется знать, какая в моих сыновьях кровь. Вот вырастут, и я же буду ждать от них чего-то дурного.
— Будешь. Но имей в виду: не кровь их, а твое подозрение может взрастить в них зло. Они будут такими, какими ты их ожидаешь увидеть.
— Но кровь, которая в них…
— Я не слишком верю в кровь, — сказал Сэмюэл. По-моему, когда обнаруживаешь в своих детях зло или добро, все оно самим тобою же посеяно в них уже после рождения на свет.
— Нельзя из свиньи сделать скаковую лошадь.
— Нельзя, — сказал Сэмюэл. — Но можно сделать очень быстроногую свинью.
— Никто из здешних с тобой не согласится.
— Это верно. Жена-то рьяней всех оспорит; я ей такого и говорить не стану, чтоб не обрушить на себя гром ее несогласия. Она подминает меня во всех спорах, и возражать ей — значит оскорблять ее. Славная она женщина, но обхожденье с ней — целая наука. Вернемся-ка лучше к мальвам.
— Налить тебе еще?
— Налей, спасибо. Имена — это тайна великая. Я так и не пойму, то ли имя приноравливается к ребенку, то ли само меняет этого ребенка.