— Вы — пьяны? Не верится, — сказал Ли.
— Да, был пьян по одной причине. О чем и хочу поговорить с тобой. Я заметил, как ты на меня сейчас глядел.
— Заметили?
И Ли ушел на кухню за чашкой, чашечками, глиняной бутылью. Вернувшись, он сказал:
— За все эти годы я пил из нее только с вами и с мистером Гамильтоном.
— Это все та же бутыль, что в день именованья близнецов?
— Все та же.
Ли разлил по чашкам зеленый чай, обжигающе горячий. Поморщился, когда Адам всыпал в свою чашку две ложечки сахара.
Размешав, понаблюдав, как кристаллики сахара тают кружась, Адам сказал:
— Я был у нее.
— Так я и думал, — сказал Ли. — Я даже удивлялся, как это живой человек может ждать столько месяцев.
— Возможно, я не был живым человеком.
— Мне и это приходило на ум. Ну, и что она?
— Не могу понять, — медленно проговорил Адам. — Не могу поверить, что такие бывают на свете.
— У вас, у западных людей, нет в обиходе злых духов и демонов — вот вам и нечем объяснить подобное. А напились вы после?
— Нет, выпил раньше и пил во время встречи.
— А вид у вас теперь хороший.
— Да, теперь мне хорошо, — сказал Адам. — Об этом и хочу поговорить. — Он помолчал, произнес печально: — Будь это год назад, я бы к Сэму Гамильтону поспешил.
— Быть может, он какой-то своей частицей остался в нас обоих, — сказал Ли. — Быть может, в этом и состоит бессмертие.
— Я словно бы очнулся от глухого сна, — сказал Адам. — Глаза как-то странно прояснели. С души спала тяжесть.
— Вы даже заговорили языком Сэмюэла, — сказал Ли.
Адам выпил чашечку темного питья, облизнул губы.
— Освободился я, — сказал он. — И должен поделиться этой радостью. Теперь смогу быть отцом моим мальчикам. Даже, возможно, с женщиной сведу знакомство. Ты меня понимаешь?
— Да, понимаю. Вижу это в ваших глазах, во всей осанке. Этого о себе не выдумаешь. Вы полюбите сыновей, мне кажется.
— По крайней мере, перестану быть чурбаном. Налей мне в чашечку. И чаю тоже налей.
Ли налил, отпил из своей чашки.
— Не пойму, как это ты не обжигаешься таким горячим.
Ли чуть заметно улыбнулся. Вглядевшись в него, Адам осознал, что Ли уже немолод. Кожа на скулах у Ли обтянуто блестит, словно покрытая глазурью. Края век воспаленно краснеют.
Улыбаясь, точно вспоминая что-то, Ли глядел на чашечку в руке, тонкостенную, как раковина.
— Раз вы освободились, то, может, и меня освободите.
— О чем ты это, Ли?
— Может, отпустите меня.