— Жалость и слабость, Двайн, удел Коалиции. Кому, как не ташторам, это знать! Темный Круг не знает пощады! Но вы с Алейной еще нужны мне, и поэтому ваши жалкие жизни останутся при вас… пока… — рука, держащая девушку, разжалась, и она упала к ногам своего Господина, судорожно откашливаясь и пытаясь отдышаться.
Седовласый медленно направился к дрожащему таштору.
— Умирать страшно, Двайн! Страшно! — холодные голубые глаза блестели в прорези маски, — но и жизнь можно сделать настолько невыносимой, что любой предпочтет смерть!
С этими словами «масочник» ударил громилу.
— Двайн туп, Алейна, но тебя я учил сам. Мне казалось, ты более сообразительна, моя девочка! — мужчина направился к скорченной на полу фигурке. Присев перед ней на корточки, он поднял ее голову и впился взглядом, — не забывай, Алейна, я пощадил твой никчемный род, только ради тебя. Они живы, пока ты служишь мне! Вы, салоры, слабы и жалки, хотя… ваши самки забавны…
— Моя мать… — всхлипнула девушка.
— Твоя мать, Алейна — дочь моя, жива до тех пор, пока ты служишь мне!!! Мне!! — оттолкнув хрупкое тело, мужчина рассмеялся.
Эхо жуткого, пробирающего до дрожи смеха отражалось от каменных стен дворца.
— Я помню… отец! — тихо сказала Алейна, поднимаясь на ноги.
— Три треугольника, из которых состоит Звезда Жизни! Три! До двух не добраться, они нужны там, где находятся, но этот!!! Этот нужен мне! Алейна, достань его! Добудь! Выгрызи! Используй любые наши средства!
— Да, отец! — прошептала она.
— Коалиция хочет мира. Приглашает на Кхарму для переговоров. Ты поедешь одним из делегатов, — мужчина говорил ровным голосом, — и не называй меня отцом.
— Да, Господин! — Алейна склонила голову.
— Но всегда помни, чья ты дочь! — седовласый смерил взглядом ту, чьим биологическим отцом являлся.
Стройное тело, огромные голубые глаза, небольшие, остроконечные ушки… Уши… Уши и глаза!!! Это все, что дочь унаследовала от него, в остальном, красивая, как мать, но такая же никчемная, как все салоры.