Каркуша или Красная кепка для Волка (СИ)

И идя вечером с площадки по знакомому до боли двору, парни обговаривали детали поездки, когда Череп, слушавший их вполуха и кивавший в стратегически важных местах, вдруг остановился, услышав чей-то плач. Нахмурился, почесал наглухо бритую голову, украшенную татуировкой. И махнул друзьям, что бы шли без него, сворачивая в сторону одной из пятиэтажек.

Кажется, именно оттуда он слышал чей-то плач.

И точно. На скамье возле первого подъезда, спрятавшись за разлапистым кустом еще цветущей сирени, сидела мелкая девчонка, зеленая еще.

Дай бог если шестнадцать лет на виде имеется. В потрепанных джинсах, светлой блузке и пиджачке, рукавом которого она периодически вытирала нос, громко шмыгая. Копна взъерошенных темных волос скрывала ее лицо, но по валяющейся рядом бейсболке ярко-красного цвета и рюкзачку, с плюшевым вороном, болтавшимся на лямке, опознать плаксу удалось без труда.

— Мирка, ты чего? — присев перед девчонкой на корточки, Череп дернул ее за прядь волос, привлекая внимания. — Обидел что ли кто? Так ты пальцем ткни, мы ему живо ласты с граблями местами поменяем. Или мать опять чудит? Может это… Доку звякнуть? Что б на скорой в больничку уволокли, а?

Девушка только носом громче шмыгнула, уткнувшись лицом в ладони. Рядом с ней, на скамейке, прижатые тем самым рюкзачком, валялись какие-то бумажки, справки и новенькая трудовая книжка, на имя Мирославы Артемовны Вороновой, плюхнувшаяся прямо под ноги ни черта лысого не понимающему парню.

Тот поглядел на нее, пошкрябал затылок и снова позвал:

— Ми-и-ир? Вороненок, чего случилось-то?!

— Мать в дурку забрали, — наконец, выдавила из себя девушка, подняв на своего вредного соседа по дому заплаканные, больные серые глаза. Вытерла нос рукавом пиджака и усмехнулась криво.

 — С концами. Уже подали в суд на лишение родительских прав. Даньку под опеку отдавать хотят. Я две недели носилась как угорелая, справки собирала, работу искала, дом драила… Ты ж знаешь, нельзя его в интернат, нельзя! Это считай, тоже самое, что заживо похоронить! А они… — тут девчонка снова разревелась, глотая слезы и давясь всхлипами. — Они… Сказали, что б я восемьдесят тысяч им притащила.