Хроники Заводной Птицы

Жаль только, я не мог видеть со стороны самого себя – ведь мне ни разу не довелось встретить Заводную Птицу, да и как она выглядит, я не знал.

Я пробыл в птичьем облике довольно долго. Сколько – не знаю. Хотя толку от этого ровным счетом никакого не было. Летать, конечно, занятие приятное, но сколько можно? Ведь у меня еще остались кое-какие дела в моем темном колодце. И из Заводной Птицы я опять стал самим собой.

Мэй Касахара снова появилась у колодца днем, в четвертом часу. Когда она откинула половинку крышки, сверху хлынул поток света – лучи ослепительно яркого послеполуденного солнца.

Я зажмурился и опустил голову, чтобы привыкшим к темноте глазам не было больно. Стоило только подумать о ярком свете там, наверху, как от слез защипало в носу.

– Эй, Заводная Птица! – раздался голос Мэй. – Ты живой еще, Заводная Птица? Отзовись!

– Живой, – сказал я.

– Проголодался, наверное?

– Есть немного.

– Только «немного»? Значит, до голодной смерти тебе еще далеко. Без еды, если есть вода, люди не скоро умирают.

– Наверное, – ответил я. Гулко отдаваясь в колодце, мой голос звучал очень неуверенно – видно, эхо во много раз усиливало любую интонацию.

– Сегодня утром я разузнала кое-что в библиотеке, – продолжала Мэй. – Почитала про голод и жажду. Знаешь, Заводная Птица, один человек прожил совсем без еды, на одной воде, двадцать один день. Правда, это было давно, в России, во время революции.

– Да ну? – сказал я.

– Вот уж помучился.

– Да уж наверное.

– Он выжил, зато у него выпали все зубы и волосы.

Все до одного. Выжить-то выжил, но вот уж кому не позавидуешь.

– Это точно.

– Хотя можно нормально жить без зубов и без волос. Приладил приличный парик, вставил зубы – и порядок.

– Тоже верно. Тем более парики и зубные протезы сейчас гораздо лучше, чем когда была революция в России. Так что теперь, может, будет полегче.

– Послушай, Заводная Птица? – проговорила Мэй, откашлявшись.

– Что?

– Вот если бы люди жили вечно и никогда не умирали… ну, не теряли сил, не старели, не болели и могли жить на этом свете всегда, стали бы они так же серьезно ко всему относиться, как мы сейчас? Ведь мы все – кто больше, кто меньше – о чем только не думаем! Философия, психология, логика… Религия какая-нибудь, литература… Не было бы этой самой смерти, может, не расплодилась бы вся эта заумь – мысли, идеи? То есть…

Неожиданно Мэй прервала свой монолог.

Пока она молчала, это ее «то есть» висело в затопившем колодец мраке, как оторвавшийся недовысказанный осколок мысли.