Лишь скрепленные шнурочками крошечные полоски материи – и больше ничего. «Разве может человек в таком плавать?» – засомневался я. На Мэй были те же солнечные очки, что во время нашей первой встречи, лицо покрывали крупные капли пота. Под шезлонгом лежали большое белое полотенце, лосьон для загара и несколько журналов. Тут же валялись две пустые банки из-под «спрайта», одну из них она приспособила под пепельницу. На траве я заметил пластиковый поливочный шланг: кто-то пользовался им, да так, не свернув, и бросил.
Когда я подошел ближе, Мэй Касахара встала, протянула руку и выключила радио.
Усевшись возле Мэй в шезлонг, я вытащил из кармана лимонные леденцы. От жары они растаяли и прилипли к бумажной обертке.
Мэй какое-то время молча смотрела на меня и, наконец, сказала:
– Что это у тебя с лицом, Заводная Птица? Это что – родимое пятно?
– Наверное. А впрочем, я и сам не знаю. Как-то незаметно появилось…
Мэй привстала и опять внимательно взглянула мне в глаза. Смахнула капельки пота над верхней губой, поправила съехавшие с переносицы очки. Теперь ее глаз за темными стеклами почти не было видно.
– Как – не знаешь? Совсем?
– Совсем.
– Совсем?
– Вылез из колодца, потом посмотрел в зеркало, а оно уже тут. Вот и все.
– Болит?
– Не болит, не чешется. Но какое-то теплое.
– К врачу ходил?
Я покачал головой.
– Боюсь, без толку.
– Может, и так, – сказала Мэй. – Я тоже врачей терпеть не могу.
Я снял кепку и солнечные очки, промокнул платком пот на лбу. Моя серая майка потемнела под мышками от пота.
– Ничего у тебя бикини, – сказал я.
– Спасибо.
– Как будто из кусочков собирали. Использовали ограниченный ресурс по максимуму.
– Когда никого нет, я лифчик всегда снимаю.
– Пожалуйста.
– Прикрывать-то особенно нечего, – сказала она, словно извиняясь.
Грудь у нее под лифчиком в самом деле оказалась еще маленькой и неразвитой.
– Ты в этом когда-нибудь плавала?"
"– Никогда. Я плавать совсем не умею. А ты, Заводная Птица?
– Умею.
– Сколько проплывешь?
Я перевернул языком леденец во рту.
– Сколько хочешь.