Хочется кому-нибудь передать, что чувствуешь, но никто не понимает. Наверное, я толком объяснить не могу, но ведь никто как следует и слушать не хочет. Только прикидываются, что слушают, а на самом деле – ни фига подобного. Я иногда страшно бешусь от этого и прямо с катушек слетаю.
– Как это – с катушек?
– Ну, к примеру, из колодца тебе не даю вылезти или, сидя сзади на мотике, на ходу закрываю парню глаза.
С этими словами Мэй потрогала ссадину возле глаза.
– Это тогда ты на мотоцикле разбилась?
Она подозрительно взглянула на меня, будто не расслышала вопроса.
– И что стало с тем парнем?
Не выпуская сигарету изо рта, Мэй смотрела на меня. Вернее, на мое родимое пятно.
– Я должна отвечать на этот вопрос?
– Не хочешь – не надо. Сама же завела этот разговор. Но раз не хочешь говорить – не говори.
Мэй молчала, точно никак не могла решить, что делать дальше. Глубоко затянулась, наполнив дымом легкие, и медленно выдохнула. Затем вялым движением сняла очки и, крепко зажмурившись, повернула лицо к солнцу. Я посмотрел на нее, и мне показалось, что время постепенно замедляет свой ход. «Точно завод кончается», – подумал я.
– Он умер, – наконец сказала она бесцветным голосом, словно смирившись с чем-то.
– Умер?
Мэй стряхнула на землю пепел. Подняла полотенце и несколько раз провела им по лицу, вытирая пот.
– Мы гнали на приличной скорости. Это случилось недалеко от Эносимы.
Я безмолвно смотрел на нее. Она держала с двух сторон за кончики свое белое пляжное полотенце и прижимала его к щекам. От зажатой между пальцами сигареты вился белый дымок. Ветра не было, и он поднимался прямо вверх, как дым от миниатюрного сигнального костра. Мэй, похоже, никак не могла решить, что ей делать дальше – плакать или смеяться.
– Я убила его. Конечно, я не думала этого делать, просто хотелось подойти поближе к той самой грани. Мы и до того раза все время так гоняли. Это такая игра.