Они несколько часов проговорили при закрытых дверях, но легче, кажется, не стало ни одному, ни другому.
Стас писал истории, когда в дверь ординаторской постучался профессор Максимов.
– Станислав Евгеньевич, я к вам для приватного разговора.
– Вы? Ко мне? – Стасу не удалось скрыть удивления.
– Да, именно. Дело в том, уважаемый Станислав Евгеньевич, что вы дежурили в клинике во время трагического происшествия с Зоей Ивановной...
– Да, дежурил.
– С ней вместе привозили еще одну девушку. Я имею честь быть ее женихом.
Стас чуть не подскочил на стуле. Максимов – Любин жених? Но это значит, что она не замужем!
– Так вот, – продолжал Максимов, – я хотел бы выяснить у вас один деликатный момент. Было ли в отношении нее совершено сексуальное насилие?
– Простите?
– Боже мой, что тут непонятного! Это же первое, о чем нужно думать, когда женщина побывала в руках подростков-наркоманов.
– Борис Владиславович, существует такое понятие, как врачебная тайна, – отрезал Стас.
Максимов тонко улыбнулся:
– Но я такой же врач, как и вы.
– Спросите у нее сами.
– Вы, молодой человек, совсем не знаете женщин. Разве можно доверять им в этих вопросах? Конечно, она скажет, что ничего не было. Женщины всегда так говорят.
Стас поднялся:
– Дверь у вас за спиной, Борис Владиславович. Не смею задерживать.
Максимов кинул на него тяжелый взгляд, развернулся и вышел.
А Стасова душа пела: не замужем, не замужем!
Он набрал Любин домашний номер, но никто не ответил.
Проститься с Зоей пришло столько народу, что маленькая церковь на Красненьком кладбище, где проходило отпевание, не смогла вместить всех. Стас стоял на улице, глядя на серую громаду виадука, и слушал речитатив священника, доносившийся из распахнутых дверей. По виадуку плотным потоком шли машины, в двух шагах от кладбища резал глаз красно-белый купол цирка «Шапито», а к расположенному тут же парку аттракционов весело направлялись мамы с детьми.
Среди провожающих Зою в последний путь Стас высматривал Любу – сначала искал ярко-красную голову, но потом вспомнил, что женщинам в церкви полагается быть в платках и стал внимательнее вглядываться в лица. Наконец он ее увидел.
Люба, оттесненная от гроба подруги академическим начальством, стояла возле дверей церкви, пряча лицо.