Она даже представила Юрия Васильевича раненным. Вот он лежит, грязный и вонючий, смотрит на неё затуманенным от боли взглядом. И так детально всё представила, что сердце сжалось от жалости.
— Тебе надо себя показать… — продолжала говорить Аграфена, вырывая внучку из той истории, где она отважно ставит князя на ноги, а он говорит, что жить без неё не хочет.
— Он же помнит тебя девочкой, — рассуждала монахиня, — а ты расцвела. Вот и покрасуйся перед ним.
Евдокия отстраненно покивала, принимая бабушкины наставления, но в ближайшие дни ничего не изменилось.
Дуня решила, что подносить ковш с некипяченой водой она не будет, а вот поразить наповал своими талантами — это по ней! Поэтому она рьяно продолжила разучивать с жёнками музыкальное сопровождение сказки о Золотом Петушке и рисовала маски, которые помогут ей менять образы. А поезд продолжал тащиться и следующей длительной остановкой стал Козельск, где царевича радостно встречал весь город, а к воротам своего дома вышел князь Воротынский.
Фёдор Львович сидел в Козельске наместником литовского князя и собрал свою многочисленную семью, чтобы встретить царевича и познакомить их с ним.
— А это неужто боярышня Евдокия? — проскрипел князь, вглядываясь выцветшими от старости глазами.
Воротынскому было далеко за восемьдесят*(всего прожил 93 года!). Дуня знала, что более тридцати лет назад князь присягнул Казимиру, передавая под его руку свои земли. Он попросил у Великого князя помощи для зятя против московского князя.
Евдокия вежливо наклонила голову, подтверждая, что она боярышня Евдокия.
— Я все московские и новгородские новостные листки храню. Это ж ты их пишешь?
Теперь Дуня открыто улыбнулась, поняв, в чём дело: её неожиданно настигла известность за пределами царства.
— Остра на язык! Но всё верно пишешь, — неожиданно погрозив куда-то кулаком, сердито произнёс князь Новосильский. — Да что же это я вас на пороге держу! — посмотрев на царевича и брата царя, всполошился Фёдор Львович.