Я почувствовал, что в горле у меня зашевелился колючий комок, будто я только что проглотил ежа. Я открыл рот и охрипшим голосом перевел слова Рашера. Твою мать… Твою мать… Это что же получается? Всех женщин, включая мою бабушку, Рашер собрался увезти в концлагерь? И что потом? Я посмотрел на сцену. Доктор о чем-то шептался со своей женой, изредка бросая взгляды в зрительный зал.
— А кормить точно будут хорошо? — спросила молоденькая тоненькая девушка с первого ряда. Живот у нее был огромный, будто родить она собиралась не меньше, чем тройню.
— О, не сомневайтесь! — заверил Рашер с широкой улыбкой. — Меню составляли лучшие германские повара.
Несколько женщин встали и пошли к выходу. Грузовики, вспомнил я. Когда мы заходили в кинотеатр, ко входу подкатило несколько грузовиков.
— Я не хочу! — закричала вдруг одна из женщин. — Выпустите меня, мне надо домой! У меня трое детей!
Пара эсэсовцев бодро рванули к ней, подхватили под руки и выволокли из зала. На несколько секунд повисла тишина, потом раздался громкий всхлип.
"— Вы не понимаете, товарищи женщины, — Рашер прижал руки к груди. — Я доктор! Вам не надо меня бояться. Я хочу вам только добра. И я не допущу, чтобы вы по собственной глупости и недомыслию отказались сейчас от шанса послужить Великому Рейху! Так что не разводите панику, а организованно и тихо погрузитесь в предоставленный транспорт…
Кто-то зарыдал, теперь уже не скрываясь. Некоторые женщины повскакивали со своих мест и попытались прорваться через стоящих на их пути эсэсовцев.
Жуть, как хотелось броситься на Рашера и перегрызть ему глотку. Сводило скулы от ненависти, руки сами собой сжимались в кулаки. Но броситься на него сейчас было бы чистейшим самоубийством. И даже не факт, что я успею свернуть ему шею до того, как меня изрешетят пулями. И тогда у меня не останется никаких шансов вытащить из концлагеря мою бабушку.
Я поискал глазами свою бабушку. Она не истерила, не плакала и не металась. Стояла прямо, подбородок гордо вздернут… И да, вот сейчас я видел под летним платьем ее округлившийся живот. Правда, если не присматриваться, то все еще незаметно.