Перевел взгляд на Рашера, который возбужденно ходил по сцене взад вперед и командовал эсэсовцам быть осторожнее, чтобы не попортить раньше времени экспериментальный материал.
Через десять минут зал был пуст. Снаружи взревели двигатели грузовиков, заглушив женские крики и плач. В зале остались только я, Рашер и его супруга. Нацистский доктор, не обращая на меня внимания, обнял свою жену и погладил ее по круглому животу.
— Ну как, ты довольна, дорогая? — спросил он.
— Мне понравилась та блондинка с косой, — сказала Каролина, махнув рукой примерно в ту сторону, где сидела моя бабушка.
— Это ничего, ничего, — успокоил ее Рашер. — В конце концов, я же доктор. И могу обосновать любой… Гм… Феномен.
* * *Весь оставшийся день я ходил мрачнее грозовой тучи, даже служебно-дежурную улыбку не получалось натянуть на морду. Марта почувствовала мое настроение, и бросала искоса на меня испытывающие взгляды, будто в тайне сочувствовала, но ни о чем не спрашивала — держала марку и строила из себя обиженку.
Мысль о том, что Нюру увезли в новоявленный концлагерь, никак не отпускала. Вместе с моей молоденькой бабушкой много советских женщин попали в западню Рашера. Я пока не придумал, как им помочь, слишком все навалилось разом, но с доктором определенно надо расправиться. А еще с «отличником». Гауптштурмфюрер Клаус фон Мансфельд, будучи голубых кровей, психиатром и этнографом одновременно, мог бы занимать вторую по значимости должность в Плескау-Шпиттель и быть правой руку Рашера.
С работы ушел сегодня чуть пораньше, отпросился у графа, сославшись на мигрень.
Ага, у меня в каморке патефон, блин, есть, и граммофон впридачу. Но я возражать не стал. Морщился, тер виски и послушно кивал.
Домой, естественно, я не пошел, а направился на городскую площадь. Деловито подошел к цыгану, и поставил на деревянный приступок свой сапог.