Однако эполеты его успели потускнеть от лесной сырости, золотая канитель их померкла, бахрома кистей даже почернела.
– Петрович! – позвал он Коновницына. – Ты, будь ласков, одолжи мне свои эполеты, они у тебя понарядней…
Потом, выйдя из избы, окруженный встревоженными офицерами, Михаил Илларионович сказал им:
– Господа. Ежели возникнет беседа у вас с Лористоном или его свитою, прошу судачить больше о погоде и танцах-шманцах. А к вечеру весь лагерь пусть распалит костры пожарче, кашу варить сей день с мясом, музыкантам играть веселее, а солдатам петь песни самые игривые… Вот пока и все.
Очевидец вспоминал: “По всему лагерю открылась у нас иллюминация и шумное веселье… мы уже совершенно были уверены, что НАША БЕРЕТ и скоро погоним французов из России!”
Волконский сознательно потомил Лористона на аванпостах, а Нащокин не спешил гнать коня до Леташевки и обратно, почему посланец Наполеона и заявился в главной квартире лишь к ночи.
"– Прошу, – Кутузов указал Лористону место на одном конце стола, а сам уселся с другого конца. – Всех, господа, прошу удалиться, – велел он затем генералам и таким образом избавился от принца с герцогом.
В избе остались двое: Лористон и Кутузов. Очевидно, пугающее зарево костров над Тарутином надоумило маркиза завести речь о московском пожаре, и он развил свое богатое красноречие, дабы доказать невиновность французов.