Но оспаривать первенство Крота из воров не вызвался бы никто, а Сицилиец придушил бы собственноручно любого, кто поднял бы эту тему.
– Ну что, – мудрено вздохнул он. – Я на себя беру этого Соловья. Досвистелся урод, сначала хавальник порву, а потом живым зарою.
Присутствующие прекрасно осознавали, что подобные слова в их среде не произносятся просто так, дабы что-то ляпнуть. Это только молодняк друг друга стращает ради звериного интереса. Они же отвечают за каждое сказанное слово: жизнь научила – и лагерная, и вольная.
– Что скажешь, Гриб? – холодно взглянул папа на главу второй по силе «семьи» в его организации. – Этот сосунок из твоих архаровцев выходец.
Явный упрек папы на самом деле относился к пассивности Гриба в отношении Родионовой. Того в последнее время больше занимали распри с дагестанцами и вышибание долгов у казиношных катал.
– Мои ребятки занялись этим вплотную, Крот, – оправдывался Гриб. – Ты же знаешь, дагестанцы борзели…
– У меня ублюдки батоно Резо отняли, а этот мудак игрульками своими занимается, – будто бы сам с собой и в то же время обращаясь ко всем, разговаривал Крот. – Все, мое терпение лопнуло. Оба твоих казино передаю Сицилийцу. Чтоб духу твоего там не было. У меня на дворе беспредел, а этот режется в покер.
Да, Крот вышел из себя, матом он редко ругался. Присутствующие не осудили его. У папы был повод сорваться. Он был прав."
"Удержать молодняк под контролем было непросто. Хватало придурков, которые, накачав мускулы в тренажерном зале, уже считали себя крутыми. Приручать многочисленные банды спортивного хулиганья ворам надоело. Штаты и так раздуты, к тому же всех в настоящем деле не проверишь. Да, рядовые контролеры, солдаты, вышибалы роптали на безденежье, рвались в бой.
Палка о двух концах.