Та, вроде, и слушалась, но как что не по ней — вспыхнет, чашку в стену швырнет или еще что выкинет. Со скитов-то не сбежать, пешком беременной по горам не уйти, она все надеялась, я так поняла, что ее в обычный монастырь перевезут, но нет. Дальше я всего не видела, но поняла так, что держали ее в там до последнего, до самых родов, там и ребеночка приняли. А после его увезли в монастырь и ночью под двери храма подложили, чтобы он получил статус благословенного — коли выживет, с такого ребенка все грехи его родителей смываются, он чист и невинен что в глазах богов, что перед людьми.
— Значит, Афинасия успокоилась, она же постриг потом приняла? — перевел я разговор на интересующую меня тему, хоть женщину и было жаль."
"— Тянула она долго, матушка-настоятельница к ней и так, и эдак: прими, мол, богов в свое сердце. А та глазки опускает и лепечет: богов-то я принимаю, да только боюсь, что еще недостаточно чиста в помыслах. Однако, в итоге ей письмо пришло, она трое суток в келье прорыдала и согласилась.
«Вероятно, когда Максимилиан женился», — мелькнуло в голове.
— Но после-то она уже добропорядочно жила, как монахиня, — предположил я. — Все, кого я опрашивал, хорошо о ней отзывались.
— Так-то так, да только замечала я за ней... добренькой она все казаться пыталась, а глазами так и зыркает. В доверие к матери-настоятельнице втерлась, сыночком своим занималась, нет-нет да подсунет ему то сласть какую, то еще что. Вроде, все дети в нашем приюте живут, все материнской ласки желают, а она своего только привечала.
— Но это же ее сын, вы же понимаете...
— Понимаю. Но что-то в этом было... будто она считала себя и сына своего выше других жителей монастыря и выше сирот. И служанка еще эта ее вечно вокруг ошивалась...
— Вероятно, она была леди.
— Леди или крестьянки мы за стенами монастыря, а здесь — равные монахини, богам свои души и тела посвятившие.
Я вздохнул. Если это все претензии к матери Максимилиана, то...