Вернув кинжал на место, я окропил кровью алтарь и стенку золотой чаши. После этого, следуя указаниям золотой маски, произнес несколько ритуальных фраз и взял чашу с алтаря. Она была наполнена какой-то темной рубиновой жидкостью, очень смахивающей на вино. В прошлый раз я был введен в заблуждение ее безобидным видом и выпил содержимое залпом. И сразу же об этом пожалел. Меня чуть наизнанку не вывернуло.
На это раз я был более благоразумен и заталкивал в себя ритуальный напиток быстрыми размеренными глотками. Но даже этот способ не освободил меня от ощущения подкатывающей тошноты.
Покончив, наконец, с этой малоприятной частью ритуала, я вернул чашу на место и уперся равнодушным взглядом в золотую маску.
Верховный магистр подошел ко мне вплотную, засучил мой рукав и положил свою руку чуть выше моего правого запястья. В следующий миг я почувствовал силу, перетекающую в меня из его ладони. Это продолжалось секунд десять, потом он отстранился и громко произнес:
— Теперь ты один из нас и можешь испытать судьбу, чтобы стать Безликим.
Я лениво поднял правую руку, чтобы ее было видно всем собравшимся. На моем предплечье, в том месте, за которое совсем недавно держался Верховный магистр, красовалось изображение черной розы. Это было похоже на татуировку, но, если долго приглядываться, можно было заметить, что роза едва различимо двигается, словно живая.
— Мы все свидетельствуем, что ты прошел испытание и принят в наши ряды! — патетически проговорил Верховный магистр.
Золотая маска протянула мне свиток пергамента.
— Раскрой его и прочти вслух священные и тайные слова, а потом поклянись соблюдать их!
В содержимом свитка не было, на мой взгляд, ничего особо священного и тайного. В основном там речь шла о том, что запрещается под угрозой самой мучительной смерти разглашать секреты ордена. К секретам же благоразумно причислялось все, что связано с Черной розой.
На этом ритуал был закончен. Маски молча удалились в том же порядке, в котором и появились. Из темных альковов вышли два прислужника, помогли мне снять черный балахон, а затем вывели меня из зала. В коридоре было пусто. Я до последнего надеялся, что Дубровский захочет продолжить общение, но, похоже, мои надежды не оправдались.