– Сорри… Ты же сестра Беньи, да?
– Да. Мы его ждем, он сказал, что не останется в гостинице, а поедет с нами, он что, передумал?
Бубу покачал головой.
– Он в раздевалке. Мы не можем снять с него коньки. Он попросил позвать тебя.
Когда Габи подошла к Беньи, она первым делом сообщила, что любит его. Потом – как же им чертовски повезло, что их мама сегодня не смогла отпроситься с работы и приехать сюда, потому что, знай она, что ее сын играл почти весь третий период и пятнадцать минут дополнительного времени со сломанной ногой и при этом бегал больше всех, она бы его убила.
Филип долго стоял молча рядом с мамой на парковке у автобуса. Она вытерла ему щеки.
– Прости. Это я виноват, – шепнул он. – Последний гол. Это был мой игрок. Прости.
Мама обняла его так, как будто он снова маленький, хотя он теперь был такой здоровый, что мог бы поднять ее одной левой.
– За что, детка? За что на всем белом свете ты можешь просить прощения?
Она гладила его по щеке, она знала, что он чувствует, она и сама стояла когда-то, разбитая, на лыжне после гонки, пока капли пота не превратились в ледяные кристаллы, и чувствовала то же самое.
Дом. Комната. На полу возле постели своей лучшей подруги сидела Ана, склонившись над ноутбуком. Временами она беспокойно поглядывала на кровать, – не проснулась ли Мая? Потом снова заходила на те страницы в сети, куда, разумеется, ломанется вся школа, как только узнает, что произошло. Один за другим пролистывала молчаливую череду еще не обновленных статусов, фотографии котиков и смузи, несколько огорченных комментариев о проигрыше юниоров.
Банк-банк-банк-банк-банк.