Когда откинули простыню с мертвого лица Светы Петровой, она изо всех сил старалась держать себя в руках. Она думала о том, что Элле Анатольевне сейчас значительно хуже и о собственных эмоциях лучше забыть.
— Да, это Светлана, — прошелестела посиневшими губами Элла Анатольевна. — Что у нее с шеей?
— Странгуляционная полоса. След удавки, — объяснила врач, полная молодая женщина в зеленом халате.
Слова типа «держитесь», «постарайтесь успокоиться» звучали бы глупо, а потому их никто не произносил. Элле Анатольевне отдали Светину сумку, вещи, которые были на ней надеты.
— По официальному заключению, смерть наступила в результате асфиксии, механического удушения. Никаких повреждений на теле не обнаружено, нет следов борьбы. Предварительная версия — убийство с целью ограбления, — монотонным официальным голосом сообщил опер. — Элла Анатольевна, вы сейчас в состоянии ответить на мои вопросы?
Петрова уверенно кивнула, покачнулась и стала медленно заваливаться на Катю, которая держала ее под руку.
— Ничего страшного, обморок, — сообщила патологоанатом, присутствовавшая при опознании, и поднесла к лицу Петровой вату с нашатырем.
Бомж Бориска проснулся поздно, в веселом волнении. Давно так славно не высыпался. Обычно Сивка будила чуть свет, а тут, в тайном подвале, дрыхни в свое удовольствие, валяйся хоть целый день. Никто слова не скажет.
Часов у него не было, но он давно научился чувствовать время с точностью до десяти минут.
Иногда начинал дремать и ясно видел во сне тихий подмосковный лесок, где в июле много земляники, выйдешь на опушку — в глазах красно от крупных ягод. У кряжистых пней торчат тесными стайками рыжие крепенькие лисички, которые так вкусно поджарить со сметанкой.
У опушки изба-пятистенок, обязательно с беленой русской печкой, с погребом, где хранится соленое сало в чистых тряпицах и целая бочка пупырчатых крепеньких огурцов, а на скатерти, на большом столе посреди избы, всегда есть бутылка перцовки.
Все это Бориска видел ясно, отчетливо, как будто фильм смотрел по цветному телевизору. И особенно живо представлялась ему румяная добрая баба. Подперев щеку круглой полной рукой, она задумчиво глядела на Бориску голубыми ласковыми глазами.