Не переживай, всё приходит с опытом, и в следующий раз ты уже не будешь так напугана, да?
Я промолчала.
– Вот и хорошо. Тогда доброй ночи, детка. – И положил трубку.
А я всё сидела, прижимая свою к уху, слушая короткие гудки, которые, как аритмия – не давали дышать, растекались обжигающей тревогой в груди.
Ну нахрена я ему позвонила? Кому я вру, говоря, что не понимала, не чувствовала подвоха? И что теперь будет, если об этом узнает Денис? Да он уроет меня за самодеятельность!
Стоп! Что значит, ЕСЛИ узнает? Обязательно узнает! Сказать при первой же возможности!
Угу… а если он психанёт? Закусится с Паниным, а это, судя по рассказам Боярской, целое море проблем.
Я так перенервничала, что пошла на кухню и намахнула стопку коньяка. Тревога не улеглась, но появилась спасительная сонливость и, стараясь не упустить её, я поскорее легла в постель.
И ни фига не уснула. Валялась, думая о разговоре с Паниным и нагнетая, нагнетая… а когда зазвонил телефон – аж подпрыгнула.
Он был эмоционален, болтлив и шутлив. И он был в таком умате, что язык иногда заплетался и мысль уходила, а странный, несвязанный разговор так и крутился вокруг парочки фраз, типа: «Мила-а-аха, блядь, ты бы знала, как я по тебе соскучился!» или: «Блядь, Милах… убью за тебя, клянусь»…
Пыталась выяснить где он, когда приедет, но поняла только что где-то на Дону, на рыбалке. Что вот только-только в гостиницу завалились, грязные, как черти…
– Щас у нас это… Баня, все дела… ну там… не знаю, короче.
– Дё-ё-ёнь? Ну сколько тебя ждать?
Я сползла по стене на корточки и, закусив губы, беззвучно заревела.
Сидела в темноте под телефонной полочкой, а рядом, упруго свисая на проводе, протяжно гудела трубка. Слёзы уже высохли, а я всё пялилась в темень коридора…
А может, тоже напиться? Нет. Мне просто хотелось выговориться. Просто поговорить хоть с кем-то! Но не было никого. И я просто сидела на полу и сходила с ума от одиночества.