Не то чтобы я боялась домогательств – холл второго этажа располагался открытой круговой террасой над первым, и при желании можно было бы даже плевать на головы ходящих внизу, а идти с Гюлером куда-то ещё я категорически не собиралась – но сам факт уединения с ним напрягал. Очень. Иногда даже казалось, что я сломаю в пальцах тонкую ножку фужера с шампанским. Кста-а-ати, если что, можно будет попытаться засадить её в его липкий глаз… От этой мысли захотелось смеяться, и страх окончательно отступил.
Ну конечно же Камар прекрасно меня помнил! Он снова рассыпался в поэтичных комплиментах, спросил, как дела у Ольги.
Потом, наконец, заговорил о конкурсе, приплетя сюда каких-то членов жюри – «очинь уважаемий люди Милля!» – которые тоже будут делать выбор и которым тоже нужно понравиться.
Я напряглась. В принципе, в этот момент я была готова сослаться на понос и свалить нахрен с этого праздника жизни. Серьёзно. Если Камар говорил о том, что надо кому-то отсосать или раздвинуть ноги за это грёбанное первое место, то это без меня, как бы не обижалась потом Зойка. Тем более что именно в этот момент я опять вспомнила, что по возвращению в родные пенаты мне один хрен, предстоит расстроить императрицу своим уходом.
Но Камар, словно почувствовав моё настроение, сладко улыбнулся и пояснил, что речь идёт исключительно о праздничном ужине, на котором будут только победительницы и устроители конкурса. Заверил в своём искреннем расположении и притянул вдруг к себе, намереваясь шепнуть что-то на ухо… А в следующий момент за спиной раздался спокойный голос:
– Извините, ваше поведение по отношению к этой даме непозволительно. Пожалуйста, уберите руки.
Камар отпустил меня и медленно развернулся.
– Ти кто-о?
– Личная охрана.
Лёшка был тактичен и подчёркнуто вежлив – как тогда, когда заявлял нам с Боярской, что в галерее не курят. Зойкина муштра, хрен ли там.
– Это твой охраник, Милля? Ти разиви зваля его?
– Он обычно сам приходит. – Я дежурно улыбнулась и сделала шаг назад. – Всегда и везде.