Представляешь стразу резонанс какой, да? По всем фронтам.
Галина невнятно хмыкнула и кивнула. Она держалась очень скованно – да оно и дураку понятно, в этом бутике и на цены-то страшно смотреть было, не то, что даже трогать шмотки.
Я же до сих пор не могла слезть с вопроса о торте. В голове, после бессонной ночи, полной соплей и страданий, была вата, как у тряпичной куклы с глупым нарисованным лицом. И в этой вате застревают любые мысли, и жутко хочется спать.
Ну, допустим, Галя доложила Зойке, что я вернулась в номер после полуночи, допустим, она слышала, как буквально перед этим вернулся Лёшка.
– Смотри, Милусь, какая прелесть! – Зойка вытянула какую-то шмотку чёрного цвета, глянула на продавщицу: – Лапуль, это шёлк?
– Стопроцентный. Франция!
– Слышь, Милусь? Франция! Примеришь? Давай, давай!
Я покорно зашла в кабинку, скользнула в платье. Коротенькое – чуть выше середины бедра, на тонюсеньких лямочках, однотонное.
– Ну как? Покажись!
Я отдёрнула шторку. К телу сарафанчик был приятный, тут уж ничего не скажешь, но вид…
– А это не комбинашка случайно? – вырвалось у меня. – У моей бабушки на подобие была, только там хоть с кружевами, а здесь…
Зойка расхохоталась, а продавщицу наоборот, перекосило от возмущения.
– Это, вообще-то, из последней коллекции… – фыркнула она и с гордым видом выудила из ряда шмоток что-то белое.
– Нет, спасибо.
А когда я уже одевалась обратно в своё, меня резко, словно кипятком на бошку, осенило: так вчера же было двадцать восьмое мая! Лёшкин день рождения! Поражённая, я осела на пуфик. Кобыркова, ты… Ты совсем охренела, да? Как можно было забыть?! Захотелось зажмуриться от стыда. А самое хреновое – что и исправить уже… ну не то, чтобы не возможно, но… не желательно. В смысле – идти к Лёшке, говорить с ним.
Прошлой ночью, стараясь не особо громко шмыгать носом и то и дело бегая в душевую высмаркиваться, я доревелась до пустоты. Вернее до апатии, а она – лучшая основа для трезвых мыслей.
Так действительно будет лучше для всех.