Посторонился, пропуская.
…А не отомстить ли этому гаду? Прямо там, на диванчике, на виду у целого города… Чтобы знал, как чужие задницы лапать! Зажмурилась, отгоняя дурацкую мысль.
– Хотя нет, принеси ты. Я здесь подожду. – Вымученно улыбнулась. – Никого не пущу, клянусь.
Пока его не было, сидела на ступеньке и нюхала розу. И этот волнующий, трепетный аромат вписывался в мой мозг вестником ревнивой боли. Ассоциации, блин. Всегда была ими сильна.
Перед глазами стояла его ладонь: большая, с длинными, крепкими пальцами… поглаживающими, рисующими лёгкие узоры на её заднице. И невольно представлялось гораздо большее – ведь эти самые пальцы, где только не поглаживали её раньше. И уж я-то знала, как он это делает… Зажмурилась, замотала головой.
– Чё-ё-ёрт! Чёрт! Чёрт!.
Поняла, вдруг, что держу молодой крепкий стебель на излом. Заворожённо уставилась на упругую дугу – согнётся ещё или сломается? Ещё чуть-чуть, и ещё…
– Ххх… Блин… – прикусила проколотый шипом палец, чувствуя, как солонеет слюна. Вернулся Лешка, присел рядом. Не таясь, рассмотрел меня с головы до ног. А я даже не стеснялась уже сверкать кружевными резинками чулок. Когда надевала, хотела Дениса порадовать, подзадорить, а оказалось – для Лёшки.
Протянула руку за туфлями:
– Спасибо, Лёш.
Он не отдал.
– Ты обещала ответить на вопрос.
– Валяй.
– Машков – это однофамилец?
Блин, Зоя, сожри свой язык… Помолчала, разглядывая розу, поглаживая об ласковый бархат лепестков проколотый палец.
– Нет, Лёш. Это Ленкин отец.
Была готова, что вскочит, обматерит, пошлёт куда подальше, шалавой назовёт. Да пофиг! Всё пофиг.
Но Лёшка только ошарашенно хмыкнул:
– Ты прикалываешься?
– Но ты ж сразу так и подумал, Лёш? Просто верить не хотел, хотел другую правду. А она вот такая, какая есть. Кушай, не обляпайся. И давай уже сюда туфли.
Он поднялся, встал передо мной.
– Нахрена он тебе?
– Любовь, прикинь! Все возрасты покорны, и всё такое.