— Вы ж ему руку сломали!
— Медсестру сейчас к тебе отправлю, — бросаю я мальчишке.
— Спасибо, — бормочет он, стесняясь стенаний матери.
— Да я на Вас жалобу напишу! — несётся вслед. — Тоже мне «платное» отделение!
— Платная у вас палата, а отделение самое обычное.
— Понабрали мясников!
Игнорирую, закатив глаза.
Иду к Альбине. Вхожу без стука, запираю за собой дверь, падаю на её роскошное кожаное кресло. Отталкиваясь кроссовками от пола, делаю оборот вокруг оси. И торможу, останавливаясь лицом к окну.
— Жалоба, — напоминаю я.
— Стеф!! Ты нахера дочери зама мэра сказал, что она толстая? Ей четырнадцать!
— Я сказал — двадцать лишних килограммов, которые деформировали скелет, расплющили ей стопу. И их срочно нужно скинуть. Что не так?
— Ты ей сказал, что такие мальчики, как ты, любят стройных!
Ах ты, мстительная маленькая стукачка! Рассказала… А я ведь и правда хотел помочь.
— Это была… мотивация, — ухмыляюсь я.
— А если она покончит собой?? У неё теперь депрессия!
— Если ты заглянешь в азы психотерапии ожирения, Альбина, то там умные мужики написали, что пищевые наркоманы к самоубийству не прибегают. Однако юношеская влюблённость может… изменить пищевое поведение. Особенно при стресс‑факторах… А с депрессией она уже поступила к нам…
— Ты идиот, скажи мне?
— Аля, родоки откормили её, как свинью, и не готовы ничего слышать. Они её угробят. И она уже достаточно взрослая, чтобы включиться в ситуацию.
— Нет, ты точно идиот! Не надо никого спасать! Просто делай свою работу, и всё. Травматолог! Здесь и сейчас! А там — хоть передохнут пусть все!
«Не‑е‑т, это уже не жалоба, — оцениваю я её состояние. — Это что‑то личное».
— Травматолог‑ортопед, — поднимаю я палец вверх, уточняя. — Сегодня, кстати, будет ещё одна жалоба.
— На что? — закрывает она устало глаза.
— В этот раз именно на то, что молча сделал свою работу.
— Как же ты достал…
— Уволь! — развожу руками.
— Ты — лучший, — меняется её интонация на виноватую. — Но…
А вот и личное.
— Ну давай теперь про нас, — киваю я поощрительно.
Открывает шкафчик, достаёт две рюмки и бутылку с остатками коньяка, разливает.
— Не чокаясь? — уточняю я, ловя её настрой.
— Стеф, мне тридцать восемь.
— Я помню.
— А тебе двадцать шесть, — срывается её голос.
Выпиваю залпом коньяк и со стуком ставлю рюмку на стол.