Несмотря на февраль, она стояла в коротком оранжевом джинсовом сарафанчике и с такого же цвета повязкой на голове. Без штанишек, без шапки и куртки!
Это заставило меня притормозить и протереть глаза."
"Но нет, девочка никуда не исчезла. Она стояла, такая одинокая, беззащитная, в тени мусорных бачков, и плакала навзрыд.
Мое сердце дрогнуло.
Не придумав ничего умнее, я прижалась к сетке и позвала ее:
- Эй, малышка! Ты что здесь делаешь? Где твои родители?
Где те ублюдки, что выгнали ребенка на мороз?!
Девочка перестала плакать и вскинула голову.
На меня смотрели две черные дыры. Ни радужки, ни белков.
Захотелось перекреститься.
Все, больше не пью. Доберусь до дома, зажгу свечечку перед бабушкиным триптихом, а потом позвоню Лариске и спрошу, что такое забористое она мне подлила. Потому как такие глюки не возникают на ровном месте…
Мысль додумать не дали.
Со стороны двора на площадку за сеткой вылетела разбитая «десятка». Взвизгнула тормозами. Оглушила меня взрывом отечественного рэпа и светом неоновых фар.
С водительской стороны опустилось стекло, и в проеме показалась бритая голова. На лице водилы отразилось усилие мысли. Он уставился на девочку.
Задняя дверь со скрипом открылась. Оттуда высыпали братки и тоже застыли, глядя на чудо в апельсиновой юбочке. Судя по всему, особым интеллектом никто из них не отличался.
- Эй, чикса, – первым отмер водила, –ты чё, заблудилась?
Кто-то присвистнул. Остальные заржали.
- Иди к нам, погреем!
Двое из них направились к девочке.
Вот незадача! Кажется, кто-то должен вмешаться. И что-то подсказывает, что этим героем (надеюсь, не посмертно) стану я.
Набрала побольше воздуха в грудь и «вышла из тени»…
- Эй! – закричала, привлекая внимание. И для вящей убедительности грохнула сумкой об сетку. – Не троньте ее! Оставьте ребенка в покое!
Да где же ее родители?!
Взгляды братков обратились ко мне.
Сразу так неуютно стало… Захотелось зарыться в асфальт, прикинуться ветошью и не отсвечивать.
Но за сеткой, на той стороне, стоял зареванный беззащитный ребенок, и он нуждался во мне! Весь мой материнский инстинкт, если вообще таковой у меня имелся, взывал к справедливости. Эх, попадись мне сейчас эта горе-мамаша!..
- Ты чё трындишь, овца? – один из братков вопросительно навис надо мной. – Чё в сумке-то?
Я инстинктивно подалась назад, хотя между нами еще оставалась сетка.