Найдена

Но никто, кроме Святополка, не мог сказать, кто из вышегородских бояр обагрил руки княжьей кровью. Об этом знал еще Горясер, но он был со своим князем, и, не доставши одного, невозможно было расспросить другого.

Отчаявшись, Ярослав пообещал награду любому, кто откроет ему имена предателей бояр. Поначалу к его терему выстраивались толпы. Многие хотели получить деньги за пустые слова, но Новгородец был умен, и вместо денег бедняги уносили позор с синяками. Понемногу толпа редела, а вскоре и вовсе растаяла.

А на третий день под вечер за мной пришел человек от Коснятина.

Мне было приказано собирать вещи. Войско Ярослава выступало в поход. Меня брали с войском. Посланец сказал, что таково было желание посадника. Коснятин поручился за меня честью и не желал ее терять.

49"

"Журка выздоравливал очень медленно. Он ничего не помнил о той переломной ночи. В памяти остался только жар и языки пламени. Огонь жег снаружи и изнутри, бежал по коже и, мешая дыханию, забивался в рот. А потом, когда Журка уже почти догорел и обратился в черный уголек, вдруг повеяло прохладой, и пламя стало затухать.

Что было дальше, Журка не помнил. Ему рассказали, что он лежал как мертвый и родичи уже собирались хоронить его, но вызванный для отпевания монах поднес к его губам кусочек стекла и обнаружил, что Журка еще дышит. Тогда пригласили знахаря из соседней деревни – маленького, щуплого старичка Муршу. Старичок отпаивал его отварами, хлестал какими-то травяными вениками, и спустя семь дней Журка стал подниматься с постели. Марьяна ходила за ним по пятам, словно за малым ребенком, и Журке это не нравилось. Он хотел побыть один. Огонь болезни что-то выжег в его душе. Жалость, радость, грусть – все стало каким-то ненастоящим, словно подернутым пеплом. Журка тосковал по Найдене. Пламя пощадило память о ней. Ее глаза, ее улыбка, ее смех – все осталось прежним, ярким, зовущим и радостным.

В Киеве творилось что-то странное, и Журка слышал об этом, но не задумывался. Хотелось только узнать о Найдене.

Она служила Предславе, а та ушла с поляками. Должно быть, Найдена отправилась с ней…

От этой мысли, Журке становилось грустно. Он боялся идти в город и расспрашивать – боль и грусть могли стать непосильной ношей для его ослабшей души. Поэтому он просто вспоминал.

Однажды ясным морозным утром, когда он сидел на завалинке и любовался рассветом, вдали, по большаку, из города выехали всадники с потешно развевающимися, как петушиные хвосты, стягами на тонких древках.