Вот взять Костика и его маму. Почему клюнула? Потому что мудак. А Матвей чем не хорош? Потому что он – нормальный. И, значит, не проходит мой контроль. У меня как: плохой мальчик – беру, инфантильный – однозначно моё, мудак – заверните два!
Я вернулась в кухню и прошлась пальцами по холодному мрамору столешницы. Прикинула, какие кадры можно сделать здесь. Посмотрела на мужчину, что стоял, засунув руки в карманы лёгких брюк.
– Чаем не напоишь?
Писатель пожал плечами и пошёл к чайнику. Щелчок кнопки. Открытая дверца шкафа и френч-пресс.
Я неслышно отошла в холл и открыла сумку. Взяла камеру в руки. В свете полуденного солнца, что сейчас приятно затенялось листьями деревьев, кухня выглядела более уютной. И мужчина в ней, тоже уютный. С янтарным блеском глаз. В мягкой рубашке. На руках – тонкие фенечки и красная нитка с изящным, почти женским крестиком. И руки эти любовно перебирают листья чая. И пар от горячей воды, что льётся в заварник. Две стеклянные кружки. И плёнка испарины на ободках.
– Что ты делаешь?
– Снимаю тебя.
Мне немного холодно от такой смены настроения. И камера теряет своё волшебство, в котором не видно счастливого мужчины и горячего чая, с ароматом зверобоя. Сейчас это просто красивая бездушная обложка. И я понимаю, что фотоаппарат любит писателя только тогда, когда он не знает об этом.
– А как же это ваше типичное: встань туда, отойди подальше…
Нет, всё не так. Настоящее волшебство оно не столько в профессионализме, сколько в глазах смотрящего, читай – фотографа. Ни один кадр не будет успешным, если я не буду любить свою модель.
И сейчас.