Тот же самодельный стол из составленных друг на друга ящиков, накрытых изрезанной клеенкой. На столе колода карт.
— Опять в дурака резались! — прошипел Петрович и сунул колоду в карман черного рабочего халата. — Уже десятую колоду забираю, работать не хотят, лишь бы поиграть. Тебе карты не нужны? У меня дома уже склад целый. В киоск союзпечати, что ли их сдать?
Не прекращая ворчать в адрес нерадивых рабочих, мастер извлек из самосшитой лоскутной сумки, как всегда, банку кильки в томатном соусе с красной этикеткой, головку лука, краюху черного хлеба и шмат сала с толстыми прожилками мяса.
Поверх клеенки расстелил несколько слоев “Известий”. Своим фирменным ножом, что когда-то отнял у фрицев, вскрыл консерву и порезал сало. Из замшелой тумбочки с не закрывающейся до конца дверцей взял два граненых стакана. Поочередно дунул в них, будто очищая от пыли (уверен, что пылью покрываться они не успевают), и поставил их на стол. Наконец, достал из сумки фляжку с немецкой маркировкой и плеснул в стаканы красноватую жидкость.
— Петрович, — я с сомнением посмотрел на напиток. — Может, я все-таки чаю? На службе же…
— Запомни, Андрей, самогон — это не выпивка, это заряд для ума и тела… Пятьдесят грамм фронтовых даже перед боем давали. А ты говоришь, на службе. Тем более, я тут недавно в журнале прочитал, “Наука и жизнь” называется, что водка и самогон радиацию убивают. Представляешь?
— Так тут нет радиации, Петрович, — усмехнулся я.
— Как же нет? — замахал руками он. — А лаки и краска? Едкие, как моя покойная теща, царство ей небесное.
— Так это другое, это химия.
— А какая, к бесу, разница? Вредно же! Ну, мы эту вредность самогоном и выгоним. Эта вот на клюковке настояна… Давай, за… Чтобы душегуба ты изловил. А то скверная история получается. Зинку на тот свет отправили. И Раиску, глаза ее змеиные, тоже… Жалко девок. Хорошие были.
Дзинь! — мы чокнулись. Я не стал сопротивляться, спорить с Петровичем — это все равно, что попытаться ветер отпинать. Я опрокинул стакан в глотку и закашлялся, как в прошлый раз, когда он угощал меня “на орешках настоянной”.
— Блин, Петрович! Ты бы хоть предупреждал! Что крепкий-то такой? Сколько здесь? Градусов пятьдесят, не меньше?
— Не криви рожу, — Петрович протянул мне кусок хлеба со шматом сала поверх. — Закусывай давай…
Я зажевал бутер. Вытер пробившуюся слезу и шмыгнул носом:
— А ничего так… Самогончик… Пробирает.
— А я про что? Моя бабка бурду гнать не будет. Вот, думаю, на пенсии тоже займусь.