— Карл Генрихович! Откройте, пожалуйста, у меня к вам дело!
— Громче стучи, — вмешалась баба Фрося и несколько раз двинула по двери ручкой швабры, неизвестно откуда появившейся у нее в костлявых руках. — Он на такие хилые позывы не реагирует. А мою швабру все здесь знают. Сейчас откроет, как миленький.
Но “миленький” отпирать дверь не спешил.
— Он точно дома? — спросил я.
— А где ж ему еще быть? — всплеснула руками старуха, вытянув шею словно гусь. — Живет бобылем, ничего в жизни не надо.
Бабка еще раз двинула шваброй по двери. На шум из соседних комнат повысовывались возмущенные соседи, но, завидев бабу Фросю, никто слова против не сказал. Пошипели, покривились и спрятались обратно за дверями.
Наконец, щелкнул шпингалет, и дверь несмело приоткрылась. На пороге вырос потертого вида интеллигент с кучерявым руном Минаева на голове и страдальческим лицом Пьеро:
— Здравствуйте, Ефросинья Карповна.
— А ты, Карлушка, не зубоскаль! — Фрося попыталась просунуть голову внутрь, — Гости к тебе пришли.
Мы шагнули вперед, художник окинул нас ожившим взглядом, но, поняв, что денег с нас за заказ портрета или пейзажа не поиметь, вздохнул:
— Что угодно, молодые люди?
— Дядя Карл, — Погодин потеснил бабку, которая так и не смогла проникнуть в комнату.
— Федор? — художник картинно откинул со лба барашковую прядь. — Какой Федор?
— Ну, Федька-балбес! Погодин.
— А-а-а! Федька, проходи! Конечно! Как отец?
— Так умер десять лет назад.
— Да, да, конечно. Про мать тогда спрашивать не буду, вдруг тоже чего…
— Типун тебе на язык, дядя Карл! Все с мамкой отлично. Про тебя вспоминает, что не заходишь больше…
— Ну проходи, а это друг твой?
Мы вошли внутрь довольно просторной комнаты.
— Присаживайтесь, — художник кинулся разгребать диван от вороха зарисовок, каких-то рамок, кусков фанеры, с выдавленной на них уже засохшей краской.
— Спасибо, — Федя брезгливо поморщился. — Мы лучше постоим. Молодые."
"Я огляделся. Жилая комната была больше похожа на мастерскую безумного художника. Весь ее простор занимали мольберты, холсты на подрамниках.