В этом невесомом безрукавном платьице помчалась в холодную осеннюю ночь. Быстро и отчаянно, будто за ней гонится сам дьявол. Её кто-то обидел? Маркель лично свернёт шею этому негодяю."
"Он понял, что уже бежит за ней, на ходу снимая с себя пальто. Желание поскорее укрыть её от ледяного ветра щемило в груди. Прижать к себе, согреть, утешить, защитить, закрыть от всего мира.
Она успела забежать в глубь парка, прежде чем он догнал её. Обессилено опустилась на траву возле ствола старого дуба. Её плечи содрогались от беззвучных рыданий.
Маркель подскочил, поднял, прижал к себе:
– Амалия…
Она дрожала в его руках, такая хрупкая.
– Амалия…
Маленький робкий мотылёк. Он бережно укутал её в пальто. И снова обнял, прижал голову к груди, туда, где оглушительно стучало сердце. Её горячие слёзы стекали на его рубаху.
– Маркель…
Он замер, переживая до сих пор неизвестное чувство. Закрыл глаза, наслаждаясь его глубиной. Она впервые назвала его по имени. Ощущение было острее, чем от самой откровенной ласки. Что девчонка делает с ним?
Осенний ветер трепал волосы.
– Амалия, вас кто-то обидел?
Она несколько секунд осмысливала вопрос и вдруг встрепенулась, будто опомнилась. Сначала замерла, а потом начала вырваться из объятий.
– Ваше Высочество, отпустите.
Он не мог. Не мог отпустить. Наперекор просьбе прижал плотнее.
– Отпустите, – она подняла на него глаза. Слёз уже почти не было. А взгляд… он вспыхнул возмущением. И это возмущение понравилось Маркелю куда больше, чем отчаяние, которое владело ею до этого.
– Что? – Маркель опешил. – Разве я предлагал такое?
– Говорят, вы всем рассказываете об этом, – Амалия предприняла новую попытку высвободиться.
Как она была прекрасна в своём гневе. Отчаянная пичужка. Теперь понятно, почему она сбежала с бала. Кто-то пересказал ей грязные сплетни, расползающиеся по столице.
– Эти слухи распускаю не я.
– Правда? – её ресницы дрогнули.
– Правда, – ему очень хотелось, чтобы она поверила. – Я циник. Я не вижу ничего зазорного в том, чтобы получать чувственное удовольствие с женщиной, которую содержу. И на мне много других грехов. Но с момента вашего появления в столице, я только и делаю, что трясусь от мысли, что кто-то посмеет вас обидеть.
Амалия перестала вырываться.
– Я никогда бы не сделал ничего, что может вас задеть. Вы мне верите?
Маркель не отпускал её глаза. Самые красивые медовые глаза.