Женщина с родинкой на щеке – Ида Шекловская.
Она удивленно посмотрела на меня красными, воспаленными, но уже совершенно сухими глазами и порывисто встала:
— Вы уж проснулись? Вам лучше?
Я кивнула. Теперь более осознанно обвела кое-как убранную комнату взглядом и ответила лишь:
— Вам следовало выбрать другую спальню.
— Но Евгений Иванович пообещал, что я могу занять любую!
В голосе ее явственно проступили капризные нотки, и я окончательно уверилась, что она именно та девица, превратившая мою жизнь в ад. Разве что, вместо вульгарного пурпурного наряда на ней теперь траурный черный.
Что-то я становлюсь суеверной… однако ж посчитала нужным предупредить:
— Прежнюю хозяйку сей комнаты, карт и платьев жестоко убили. А та, что была до нее – повесилась. Впрочем, ежели хотите, то оставайтесь.
Вернувшись к себе, я скорее начала одеваться, благо об этом кто-то позаботился: на спинку стула было накинуто домашнее ситцевое платье, а за ширмой я нашла таз с еще теплой водою.
Призраки этого дома еще беспокоили меня, когда я заплела волосы в простую косу и все-таки спустилась вниз. Дом был пустым и неубранным – совсем не таков, каким я запомнила его, уезжая полтора года назад. Натали (усадьба нынче принадлежала именно ей), по-видимому, и слуг разогнала, потому, как едва ли рассчитывала вернуться сюда когда-то.
Негромкие голоса доносились лишь из столовой. И я поспешила на звук, надеясь, сама не знаю на что. Вдруг случится чудо, и я увижу там Женю…
Нет. Чудес не бывает. В столовой находились все та же Ида Шекловская и – господин Фустов. Он что-то жестко ей выговаривал, а она снова плакала и глотала слезы.
Впрочем, при моем появлении Глеб Викторович тотчас поднялся с обычным для него галантным поклоном:
— Рад видеть вас в добром здравии, Лидия Гавриловна.
Голос его звучал куда радушнее, чем в разговоре с Идой. Будто ничего меж нами не происходило, и мы самые, что ни на есть, лучшие друзья. Но меня это сбить с толку не могло:
— Оставьте ваши любезности! – велела я. – Зачем вы увезли меня? Я ваша пленница, полагаю?
На что Фустов самым невинным тоном ответил:
— Боже упаси. Разумеется, нет. – Помолчал и добавил не очень охотно.