Ко лбу он прижимал влажное полотенце и кутался в плед – будто не на службу явился, а сидел у себя дома. Глеб же Викторович, торопясь мне угодить, ближе придвинул кресло, помог сесть, а после поинтересовался:
— Вам удобно?
— Весьма, - я благодарно улыбнулась ему и первой поздоровалась с Вильчинским: - Доброго утра. Ну и погодка нынче… вам нездоровится? Простыли?"
"Спрашивала я самым невинным тоном, хотя нужно быть полной дурой, чтобы не отличить простуду от банального похмелья. Должно быть, увлекся вчера допросом пьяницы-генерала.
— Вам показалось, - буркнул Вильчинский и шмыгнул носом еще громче.
Признаться, улыбаться ему мне удавалось с трудом – Вильчинский злил меня неимоверно. Неотесанный мужлан и грубиян. Натуральный русский медведь! Даром, что поляк.
Понимаю, вчера погиб его товарищ, и Вильчинский, должно быть, горевал – но он на службе! Mauvais ton[32] являться на службу в подобном виде! Слава богу, что Фустов мое мнение, кажется, разделял.
А когда я спросила, что думает Глеб Викторович о допрошенном накануне генерале Хаткевиче, тот, в упор поглядев на Вильчинского, не постеснялся в выражениях:
— Обыкновенная пьянь. Ежели был бы чином пониже, то давно уж замерз в сугробе близь какого-нибудь кабака.
Очевидно, Фустов полагал, что нюхать кокаин – это более утонченный способ загубить свою жизнь.
— Все же он только что лишился жены… - я покосилась на Вильчинского. - Не все сильны духом, будьте снисходительны.
Фустов охотно согласился:
— Был бы, но вчерашний случай не единичен. Знаете, где он пребывал вечером в субботу, когда его жену убили на Дворцовом мосту? Кутил в обществе артисток и неких приятелей в одном увеселительном театре на Казанской улице. Просите, Лидия Гавриловна, но из песни слов не выкинешь.
— Хаткевич сам рассказал про увеселительный театр? – уточила я.
— Сам он сказал, что «отдыхал тем вечером» — это уже господин Вильчинский выяснил, где именно он был, с кем и сколько они всей честной компанией выпили спиртного.
Я покачала головой.