Незнакомка с родинкой на щеке

Интересно, на это Женя тоже попеняет мне, что я сужу о людях опрометчиво? И снова покосилась на Вильчинского: надо полагать, дошел он до нынешнего состояния именно в том театре, допрашивая свидетелей.

А у Фустова спросила:

— И у Хаткевича нет предположений, кто и за что мог убить Ксению?

Глеб Викторович не ответил, лишь странно пожал плечами. А Вильчинский в очередной раз шумно высморкался, заставив обратить на себя наше внимание:

— Что ж вы, ваше высокоблагородие, плечами жмете? Говорите уж как есть, не юлите. – Голос Вильчинского звучал глухо и хрипло.

А потом он перевел рыбий взгляд на меня и сказал, как отрубил: - Хаткевич и не сомневается ничуть. Ясно ему, как божий день, что месть это – лично его персоне месть. Да не чья-то, а революционеров.

* * *…Процесс над «первомартовцами» — революционерами, убившими императора Александра первого марта 1881 года, — я помнила неплохо, хотя и была тогда совсем юной девочкой. Слишком громкий процесс, чтобы о нем скоро позабыть. Восемь человек. Шесть мужчин и две женщины.

Трое из них принадлежали к дворянскому сословию. Желябова полиция не взяла, он сдался сам, решив до конца быть преданным идеям «Народной воли». Рысаков во время суда раскаялся, давал показания против подельников. Кибальчич – те самые метательные снаряды с «гремучим студнем» изобрел именно он. Беременной Гельфман казнь заменили каторжными работами. Она умерла в родах вскоре после процесса. Софья Перовская – дочь прежнего губернатора Санкт-Петербурга, порвавшая со своим кругом во имя идей «Народной воли». Не раз арестованная прежде, успевшая побывать и в ссылке – она подавала знак метальщику Игнатию Гриневицкому бросить бомбу, когда появилась карета императора. Первая женщина, осужденная на казнь, как революционерка. Говорят, после первого марта ей не раз предлагали уехать за границу и тем спастись. Она отказалась.

Их всех казнили через повешенье на Семеновском плацу в начале апреля того же года.[33]

Подробности эти, разумеется, особенно не разглашались – я слышала их от дядюшки, который счел меня, шестнадцатилетнюю, вполне взрослой, чтобы это знать.

Однако даже дядюшка не поведал мне, что были и те, кто сочувствовал революционерам.

Досконально изучив все события того процесса, я, признаться, и тогда, и теперь не понимала мотивы чудовищного поступка. Кажется, те люди надеялись, что столь громкое убийство – убийство императора – подтолкнет простой народ, рабочих и крестьян, к революции. Станет знаком для них.

Но того не произошло.