Он подошел ко шокированной до крайности мне, взял за плечи, развернул лицом к этому насквозь запрещенному едва освещенному помещению, и так, стоя за моей спиной, наклонился, чтобы прошептать у виска:
— Я хотел сказать, любовь моя, что есть лишь одна вещь, достойная опасений и страха — смерть. Смерть, Риаллин. А все остальное всего лишь вполне преодолимые трудности.
От чего-то дрожь во всем теле вернулась и обхватив себя грязными руками, стараясь не выказать собственного состояния, я тихо спросила:
— Зачем вы мне это говорите?
Ладони ректора на моих плечах сжались сильнее, сам он притиснул меня к своей груди и тихо ответил:
— Фактически, я привел тебя сюда, чтобы ты поняла — панический страх перед встречей с отчимом совершенно лишен смысла.
И Гаэр-аш прижав меня так, что теперь ощущался жар его тела, полуироничным шепотом поинтересовался:
— Тебе понравится лежать совершенно обнаженной на этом полу, в моем присутствии естественно?
Я дышать от ужаса перестала.
— Мм? — насмешливо протянул ректор, прикоснувшись губами к моему виску.
— Нет! — ответила, дрожа всем телом, уже от гнева.
— Правда? — Гаэр-аш держал крепко.
А затем одним резким движением развернул меня к себе лицом, наклонился и выдохнул:
— Я искренне советую тебе, любовь моя, вспоминать об этом помещении каждый раз, когда ты сбегаешь из моего дома посреди ночи, или когда заявляешь мне про спасение Гобби, и, несомненно, я советую отчетливо восстанавливать его в памяти, едва ринешься по доброте душевной спасать кого бы то ни было!"
"Едва дыша, я не столько слушала слова Гаэр-аша, сколько испуганно смотрела в его глаза.
Сердце пропустило удар, и остановилось вовсе, когда сильные ладони соскользнули по плечам вниз, рывком прижимая к…
Мучительный стон.
И ректор отпрянул от меня, стремительно отвернулся, тяжело дыша и сжимая кулаки. Я же едва ли могла сделать вдох.