Чжун Лоу-сы, как председатель, восседал в центре этой группы.
О начале заседания возвестил удар гонга, который запустил эстафету перезвонов, медленно угасших в недрах здания. Воцарилась тишина, что позволило расслышать шаркающую поступь в коридоре, и под конвоем вооруженных рослых гвардейцев в зал вошли пять человек, закованных в цепи.
Смуглые изможденные узники были встречены возгласами хаак-гвай! гвай-ло! — гляньте, белые дьяволы! Даже я оторопел от жутковатого вида людей, которых будто вытащили из подземелья: всклоченные волосы, нечесаные бороды, запавшие глаза, ввалившиеся щеки.
Конвой развернул узников лицом к собранию, мы с Комптоном встали рядом. Выяснилось, что заключенные говорят на хиндустани, и потому мне предстояло переводить их слова на английский, а уж затем Комптону сделать перевод на официальный китайский.
Чжун Лоу-сы начал допрос:
— Узнайте, за что их посадили в тюрьму.
Я перевел вопрос, и оказалось, что узники выбрали представителя, который будет отвечать от имени всех. Наружность парня не впечатляла — худощавый, среднего роста, однако бойкий взгляд и уверенные манеры выделяли его среди других. Щеки его были обрамлены курчавой бородкой, густые брови над цепкими глазами срослись в прямую линию, разорванную глубоким шрамом.
Ласкар вышел вперед, и я разглядел, что он еще моложе, чем показалось вначале: лицо цвета меди без единой морщины, бородка — всего лишь юношеская поросль, не познавшая унижения бритвы.
Под взглядами всех присутствующих парень сделал нечто, удивившее собрание: приложил правую руку к сердцу и, закрыв глаза, несколько театрально произнес:
— Бисмилла Ллехи ар-Рахмани ар-Рахим!
— Чего это он? — шепнул Комптон.
— Мусульманин, молится, — сказал я.
Лишь закончив воззвание к Всевышнему, парень обратился к изумленной аудитории:
— Вы спрашиваете, как мы оказались в тюрьме.
На хиндустани ласкар говорил бегло, но с налетом бенгальского акцента.
— Мы стояли у Вампоа, когда Иннес-саиб приказал загрузить две шлюпки какими-то ящиками и на другой день доставить к его фактории в Кантоне.