На всех поверженных бастионах Чуенпи и в форте Тайкока по другую сторону пролива, где состоялась такая же атака английского десанта, уже развевались британские флаги.
Сквозь пролом в стене Кесри прошел к ближнему бастиону. И здесь были зримые следы бойни: груды трупов, воронки от ядер, мертвецы, придавленные камнями вдребезги разнесенных парапетов, кровавые брызги на побеленных стенах, облепленных кусками ткани, костей и мозгов, медленно стекавших, точно желток разбитого яйца.
Одежда почти всех мертвецов была прожжена вспыхнувшим порохом.
Кое-где на огневых позициях уже трудились английские пехотинцы и артиллеристы, усердно приводя в негодность трофейные орудия — вколачивали шипы в запальные отверстия, разламывали вертлюги. Среди них Кесри узнал одного морпеха, завсегдатая борцовской арены на Ша Чау.
— Орудия-то прям на загляденье, — сказал солдат, оглаживая сияющий медный ствол большой восьмифунтовой пушки.
В углу бастиона над кучей трупов висела тряпка с надписью, накорябанной по-английски.
— Что там сказано? — спросил Кесри.
Ухмыльнувшись, пехотинец ладонью отер взмокший лоб.
— Да это один наш сержант постарался. Там написано: «Вот он, путь к славе».
Кесри развернулся и пошел прочь. Обогнув выступающий угол стены, он очутился в темном узком ходе, соединявшем позиции. Когда глаза обвыклись с сумраком, в конце прохода Кесри вдруг увидел китайца, в котором по высокой шапке с плюмажем и сапогам распознал офицера. Он явно был ранен — в кирасе, прикрывавшей его грудь, виднелась пробоина, откуда сочилась кровь.
Увидев Кесри, китаец схватил тяжелый двуручный меч, вся его поза говорила о том, что он собирает силы для последнего броска.
Кесри воткнул свою саблю в землю и поднял руки, показывая, что они пусты.
— Сдавайся! — крикнул он. — Я тебя не трону!..
Кесри знал, что все это зря. Взгляд китайца говорил: если б даже он понял обращенные к нему слова, то предпочел бы смерть плену. Так и вышло. Раненый метнулся к Кесри, словно умоляя прикончить его, и просьба эта была исполнена.