Лучше расскажи, как у тебя дела? Я ведь соскучилась, не хочу наверх.
Лицо матушки смягчается, но всего на миг. Сразу после она отворачивается к плите и принимается с двойным усердием работать деревянной лопаткой, периодически ею постукивая о бортик кастрюльки. Бормочет себе под нос:
— Лук закончился у нас, и все овощи! Яблок сто лет не видела, о ягодах вообще молчу! Одна рыба целыми днями, у меня так скоро плавники отрастут! Одежда Ленарду мала, про обувь лучше даже не вспоминать! Живём, как нищие! Ни театра, ни оперы, даже посплетничать не с кем! Ненавижу эту дыру!
Вздыхаю.
"И если я благодарю Бога за случившееся всякий раз, когда смотрю на Ленарда и знаю, что никто его у меня теперь не отберёт, то матушке наполняться особо-то нечем. И я чувствую себя виноватой, что втянула её во всё это.
Но полтора года назад, когда нужно было решать, и быстро, я даже мысли не допустила, чтобы бросить маму в столице вечно меня оплакивать.
Роланд… Встряхиваю волосами.
— Зато мы вместе, — шепчу тихо, вкладывая указательный палец в хваткий кулачок Ленарда, — а это самое главное, мамочка, разве нет? Что до остального — всё купим, ты только не переживай так. Всё у нас будет!
В ответ — сердитое фырканье и звон тарелок.
Вскоре домой возвращается мистер Жако. Ужинаем втроём. Ем с Ленардом на руках. Малыш таскает у меня из тарелки рисинки и долго мусолит каждую в кулачке.
— Благодарю, Табита, — краснея и смущаясь, бормочет мой «отец», вытирая рот льняной салфеткой. — Рыба нежнейшая. Вы просто волшебница. Ел бы и ел.
Я прячу улыбку, и склоняюсь к Ленарду.
— Пфф! Самая обычная! — мама возмущённо закатывает глаза, собирает тарелки, нарочно ими гремя. — Её одну и едим битый год! Скоро чешуёй покроемся!
Бросаю на маму предостерегающий взгляд. Я-то привыкла к её ворчанию, а мистер Жако уж точно не заслужил подобных претензий.