После серых выстывших переходов аббатства «Оранжевая луна» казалась средоточием жизни. Зал, несмотря на поздний час, был полон – смеялись и пили моряки, хихикали красотки в ярких платьях, тенями метались подавальщики, пахло жареным мясом, приправами, горячим хлебом. В эту ночь Робер любил всех, кого занесло к достославному Жаймиолю, какими бы грубыми, глупыми и шумными они ни были. Каждый взрыв хохота, каждая тарелка с обглоданными костями напоминала, что он вырвался из сухоньких мышиных лапок и вернулся к людям.
– Блистательный обронил письмо, – молодой гоган в опрятном фартуке с поклоном подал Роберу измятую записку и помчался к дальнему столу, по которому стучали кружками подвыпившие фельпские моряки.
Клочок оказался любовной запиской, таких у любого кавалера найдется не меньше десятка. Какая-то Лауренсия ждала «милого Робера» в доме на улице Милосердного Аврелия, посылала ключ и «тысячу тысяч раз» целовала его черные глаза.
До указанной улицы было рукой подать. Иноходец неплохо знал Агарис, хотя лучше бы ему было сюда не возвращаться… Лучше бы ему было отправиться в Гайифу или вообще к кану холтийскому, а всего умнее было бы не родиться, тогда бы не было ни поражений, ни разлук, ни предательств, ни любви…"
"Любопытно, существует ли таинственная Лауренсия на самом деле? Гоганы все делают на совесть, когда они с сюзереном шли «смотреть» лошадей, им показывали лошадей.
Лауренсия улыбнулась и встала. Робер лениво следил за тем, как женщина зажигает свечи и наливает вино. Сколько ей лет? Где родилась? Любила ли кого-нибудь? Да какое это имеет значение… Красавица подала бокал, наполненный лучшим кэналлийским, и Эпинэ вспомнил о «франимском виноторговце». Пахнущее холодом вино было старше и Мэллит, и Ворона, и Матильды.