Это был новейший германский «Хеклер-кох OXBC—II», применяемый спецподразделениями многих иностранных армий. Но бесшумность оружия в данной ситуации как раз и сослужила хозяину плохую службу. Жеребец успел выстрелить несколько раз – выстрелы напоминали щелканье пальцами, – попал в зеркало, в окно и в шкаф, пока Василий наконец не достал его в прыжке.
Однако гром разбитого зеркала разбудил остальных охранников, и Матвею пришлось успокаивать всех троих, со сна не врубившихся и не понявших, в чем дело.
Когда он выскользнул в коридор, из спальни, где спал Чертков-Жеребец, вышел Василий.
– Пришлось его слегка побить… не сдержался. Уходим?
– Давай записку оставим, раз уж мы с тобой «чистильщики».
– Это идея. Жаль, нет фирменных бланков с эмблемой «ККК».
Они вернулись в спальню, где поперек рухнувшей деревянной кровати лежала туша Жеребца, вырвали чистый лист бумаги из тетради в серванте, и Василий под диктовку написал красивым каллиграфическим почерком: «Маракуц, это предупреждение – последнее.
– Годится, – одобрил Василий. – Коротко и сердито. Пусть попсихует, покрутится в роли жертвы.
Афонин спал, когда они нашли его там, где оставили, – у кустов.
Через полтора часа – в четыре утра – «таврия» подкатила к дому Василия, и президент «Рюрика» был посажен в ванну отмокать, где он сразу уснул.
– Иди, я справлюсь один, – сказал Василий. – К одиннадцати утра он явится на работу свеженький как огурчик.
Матвей пожал руку друга и поехал домой."
"В одиннадцать они встретились у входа в здание, где располагалась контора «Рюрика»: Афонин в новом костюме, чисто выбритый, энергичный, уверенный в себе, хотя и со следами побоев на лице, – он уже успел побывать дома, успокоить семью, – Василий в затрапезной штормовке и залатанных джинсах и Матвей в плаще, с модным белым шарфом на шее.
Поприветствовали друг друга как ни в чем не бывало. Проводили взглядами хорошенькую девушку, со слезами тащившую пьяного молодого мужика, скорее всего мужа, который, еле ворочая языком, матерился и обещал кого-то поиметь.