Обратно возвращались уже не люди, а какие-то кровавые ошметки – безглазые, безликие, многие тут же сошли с ума…
Шуваловские гаубицы сыпали, торжественно и гулко, вокруг себя смерть полными горстями («С Елизаветой – бог и храбрость генералов, Российска грудь – твои орудия, Шувалов!» – так писал тогда Ломоносов)…
И, как всегда в критические моменты, король позвал:
– Зейдлиц!
Но в ответ услышал – совсем неожиданное:
– Король, мои эскадроны не железные.
Фридрих разбил трубу о дерево, в ярости топал ногами, крича на Зейдлица, как на последнего лакея:
– Я все равно не слышу твоих слов, сейчас мне плевать на все слова, какие существуют на свете… Иди в атаку не рассуждая!
Зейдлицу уже подводили боевого коня.
– Это безумие, король, бросать на ветер мои славные эскадроны!
– Безумен тот, кто осмеливается спорить со мною.
– От нас же кусков не останется, король.
– Какое мне дело до этого, – вперед!
– Повинуюсь, мой король…
Зейдлиц вскинул свое поджарое тело в мокрое от пота седло.
Секретарь короля де Катт был рядом, со своим альбомом. «Что-то надо сказать для истории… Но – что сказать?»
– Мы будем перебиты, – вот что сказал Зейдлиц.
И грозная лавина конницы (лучшей конницы мира), взлягивая землю, взметая клочья дерна и песок, рванулась вперед…
Салтыков, увидев, как быстро движется через поле блеск и ярость прусской кавалерии, сказал – почти довольный:
– Вот последний козырь короля… Король продулся в пух и прах! Завтра, видать, с торбой по дворам пойдет… любой милостыньке рад станется…
Наперерез прусской кавалерии – клин клином вышибать! – вымахала на рысях русская конница.
Весь покраснев от натужного крика, Салтыков повелел:
– Снимай резерв с Юденберга, гони их на Шпицберг, на Шпицберг… Повторяю: с Юденберга – на Шпицберг! Резерв!
Приказ был отдан вовремя, ибо пруссаки уже карабкались на Шпицберг. Гренадеры поддели на штыки русских канониров. Пушки они не могли укатить: пруссаки тут же свинцом их заклепывали.
– Ничего, ничего, – говорил аншеф.