Король отдал приказ перетащить к нему все пушки и припасы из берлинских арсеналов; велел ловить по лесам дезертиров; из крепостей изъял все орудия; он вызвал войска из Померании… «Скоро у меня будет 33 тысячи солдат!» – сообщил он в Потсдам другу детства – Финкенштейну.
Тотлебен передал ему через Саббатку, что Салтыков ругается с австрийцами, которые тянут его в Силезию – прочь от Берлина.
– Спасибо венской кузине, – сказал король. – Кажется, она решила спасти для меня корону… Верю: эта вражда пойдет и дальше, как ползучий лишай.
Фридрих отныне боя с русскими не принимал. Он маневрировал. Его армия кружила вокруг Берлина, словно палый осенний лист.
– Пока русские не уберутся за рубежи, – говорил он генералам, – наше дело просто: спасать свою шкуру! Как только они уберутся из моих владений, наступит время Дауну подумать о своей шкуре! Что тут удивительного? Так было всегда: стоит богу вздремнуть, как черти сразу начинают шутить и кувыркаться.
* * *Елизавета велела выбить в память о Кунерсдорфе особую медаль с надписью: «Победителю над пруссаками», и медалью этой наградили всех участников сражения.
С чувством перецеловав печати патента, Салтыков долго потом сидел в раздумьях, унылых и знобящих. Когда же начальник канцелярии Веселицкий спросил о причинах неуместной сейчас печали, фельдмаршал ему ответил:
– Вознаградили так, что выше не взлететь.
Веселицкий тут загыгыкал, перья перебирая, подлизнулся.
– Да ведь фельдмаршала нелегко залягать, – сказал в усладу.
– Дурак ты! – мудро отвечал ему Салтыков. – Ты сирота казанская, как-нибудь между копытами пронырнешь. А меня беспременно с двух сторон залягают.