А офицер сказывал так-то: «Я чаю, ты слыхал про Манштейна? Был-де я в адъютантах у Миниха, а теперь, вишь ты, служу королю прусскому знатно, и у нас тут хорошо…»
Тонкая плеть, взыкнув, рассекла тело висящего.
– Го-говори, во-вор: ты-ты короля Фридриха видел ли?
– Оберегись – ожгу! – пришпарил его палач свежим веником.
– Убери огонь, – застонал Зубарев, – ослабьте муку…
Шувалов кивнул палачу – снова заскрипели блоки.
– Скорее вещай, шельма… Что тебе Манштейн наказывал?
– И как взошли во дворец, – заговорил Зубарев далее, повисая на веревках, – то король Фридрих на стуле сиживал.
– А король? Фридрих-то – что? – кричал Шувалов.
В ответ началась «превеликая рвота». Великий инквизитор отскочил в сторону, велев палачу до самой земли ослабить веревки. Зубарев кулем опустился с дыбы, извергая зеленую блевотину. Было уже ясно из допроса: король Пруссии затевает против России дела подлые.
И в глухую ночь, опережая шпионов Манштейна, уже понеслись солдаты, дабы в великой тайне вывезти царя Иоанна из острога Холмогорского и навсегда затворить бывшего императора в крепости Шлиссельбурга на Ладожском озере…[10]
* * *Потому-то, когда Вильямс предложил русскому кабинету примирение с Фридрихом, Елизавета ответила так:"
"– Нет!.
Эти угрозы очень скоро дошли до Фридриха.
– Постарайтесь, – наказал король Митчеллу, – довести до сведения великой княгини Екатерины, что я могу погасить ее сердечные неприятности.
И эти слова Фридриха – через Вильямса – дошли до Ораниенбаума… Опустевшая постель Екатерины давно перестала быть личным делом самой Екатерины. Позор выносился теперь не только на площадь, его обсуждали при дворах Европы.