Учитывая, что выходить в «Приюте валькирий» было некуда, они направились к люку, собираясь спуститься по канату. Багров взглядом спросил у Ирки, должен ли он сопровождать ее. Валькирия покачала головой. Но Матвею этого было мало. Он преградил Мефодию путь и, скрестив на груди руки, произнес:
– Имей в виду, наследник, если ты только…
– Не продолжай! Я смотрел много дешевых фильмов. В этом месте должен начаться мордобой, – поморщившись, сказал Мефодий.
Багров, не терпевший, когда последнее слово оставалось не за ним, похлопал его по плечу.
– Я рад, что ты все понял. Умный мальчик! Делаешь успехи!
Буслаев брезгливо дернул плечом, стряхивая его руку.
– Убери конечность! – сказал он.
– Какую конечность? – спросил Багров на тон выше.
– Верхнюю, – пояснил Меф.
Если Багров, сердясь, повышал голос, то Меф, напротив, его понижал. Дело, без сомнения, закончилось бы стычкой, но между противниками встала Ирка. Багрова она оттеснила к столу, а Мефа подтолкнула к люку.
– Вам еще не надоело резать друг друга?
– Если кому-то очень хочется нарваться… – проворчал Меф.
– Не радуйся, наследник! В мире много дорог, но иногда им суждено пересека… – грозно начал Багров, но замолк, правильно истолковав насмешливый поворот головы Мефа.
Ирка подумала, что проблема Матвея в том, что он появился на свет в эпоху, когда между литературой и беллетристикой не было пропасти, а телевидения не существовало даже в форме кошмарного сна. К словам тогда относились ответственно, с наивной простотой. Банальные фразы еще не успели стать банальными и не приелись, как суп, который варят на всю неделю.
Графини на полном серьезе скрежетали зубами, падали в обмороки, гомерически хохотали, прикусывали губу до крови и ломали руки в мольбе. И никто при этом не считал их психопатками. Графы, короли, принцы и эмиры толпами шастали как в натуральном, так и в переодетом виде, хватались за шпаги, сабли и ятаганы и навеки влюблялись в женщину, увидев одну мелькнувшую из-под платья пятку. С остальным прекрасно справлялось воображение.
– Печальная штука – работать генератором трескучих фраз, – сказал Меф, первым спрыгивая с каната на траву.
– Он не такой, – сухо отрезала Ирка.
Какой бы Багров ни был, он единственный любит ее, и ругать его Мефодию она не позволит. Ирка внезапно подумала, что на зубах у нее прилипшая петрушка, но ей это стало вдруг неважно. В голову полезли параграфы кодекса валькирий. Ирка не раз ловила себя на том, что прячется за ними, как улитка в раковине.